Холодные ночи детства - Тезер Озлю

Мужчина нужен мне примерно с трех-четырех лет, теперь мне не уснуть без мужчины рядом. Когда сплю с этим мужчиной, оргазм безупречен, но после – пустота. Я внезапно впадаю в хандру, остаюсь наедине с несчастьем. Путешествие к любви и восторг заканчиваются желанием смерти. Поэтому мне нужно бежать от этого мужчины. Но и со своей семьей оставаться я не могу.

Покупаем несколько фарфоровых тарелок, деревянных стульев, ковер. Шью платье с кружевами. Надену атласный плащ. В последний миг его старшая сестра наденет мне на голову тюлевую шляпку, Пирко вручит мне букет… и правда, кажется, я выхожу замуж.

Странная церемония. Пришли три или четыре друга. Я напилась. Понятия не имею, где я. Не знаю, зачем я вышла замуж. Глубоко ощущаю, что вышла замуж без любви. Слушаю речь государственного регистратора, словно комедию. Смеюсь. Друзья смеются. Пустой зал полон хохота и хихиканья.

«Этого не произойдет, я сейчас встану и уйду», – говорю я себе. Встаю. Зовут расписаться.

Муж сразу показывает истинное лицо. У него лишь один мир. Париж! Париж! Париж! Он мстит мне. Почему забеременела от другого? Он очень экономен. Не хочет тратить деньги. Уважает суждения консервативной семьи. Противоречия между нами огромны. Возвращается из театра в полночь. Дома сразу создает маленький Париж. Без пары рюмок очень нервный. Затем расслабляется. Слушает Лео Ферре[24]. Потягивает коньяк. Старается прочувствовать вкус во рту. Потом глотает. И говорит:

– Ох.

Смотрит на пластинку Лео Ферре. Благодаря его песням перед глазами оживает Париж. Бульвары, кафе, бары, где пьют стоя. Каждая ночь – сон о Париже.

Слушаю Лео Ферре спустя четырнадцать лет. В темном концертном зале Берлина. Он выходит на сцену в черных брюках, черной рубашке с короткими рукавами. Белоснежные волосы до плеч, макушка с проплешиной. Музыка оркестра со сцены заполняет зал. Иногда он сам садится за рояль. Все движения Лео Ферре – то, как он сгибает спину, сжимает пальцы и машет руками, – напоминают балет; и я замечаю схожесть: так же кривит в улыбке губы мой муж, точно так же ходит семенящей походкой – это же не случайность? Не совпадение? Вспоминаю наш брак благодаря его любимой музыке.

«Как странно», – думаю я. В те ночи, когда я пыталась уснуть, он без устали слушал пластинки этого человека. После ракы[25] медленно потягивал коньяк.

– Не увидев Парижа, не пожив в Париже, человек не станет человеком, – говорит мой муж.

Прожил он Париж. Прожил с горечью и тоской. А теперь живет в Анкаре. Без Парижа тоска еще горше, еще душнее. Видеть в Париже город-спаситель – какое безумие.

Благодаря Лео Ферре вижу мужа. Думаю о нем. Ни хорошо ни плохо. Просто мысль. Просто образ. Он живет в отелях Бейоглу. Вечерами приходит в маленькие таверны у Тунеля поесть, попить. Много лет мы не встречаемся. Однажды в толпе на Бейоглу ко мне подходит человек.

«Где я его видела?» – проносится у меня в голове.

Это он. Он пополнел. Думаю о его смерти. Вспоминаю, как видела его перед смертью в последний раз: он стоит в темном баре у барной стойки и пьет. Красный свитер. Темно-синий пиджак. Курит сигарету. Жмем друг другу руки. Целуемся в щеки. Внутри радуюсь, что я еще не умерла, радуюсь, ощущая непрерывность жизни.

Снежными зимними ночами, открывая дверь, вижу слой снега у него на волосах. На лице следы плохо смытого театрального грима. Голова слегка наклонена, выглядит уставшим. Эта усталость здорово старит лицо. Входит, сразу открывает тридцатипятиградусный ракы, который принес с собой в газетной обертке. В тот миг мне жалко его. Он часами сидит за столом. Благодаря парижским песням он вновь проживает свои мечты. Затем просит коньяка. Затем кофе. Затем пива. Затем секса. Хочет секса часами. Теперь совсем разучился кончать.

– Я любую бабу укатаю, – гордится он.

Живу двадцатый час дня. Очень устала. Мне нужен глубокий сон. Светает. Скоро на работу. В столице нет времени мечтать по ночам о восторге больших европейских городов. Муж хочет, чтобы я ходила перед ним в черном белье. Я никак не могу понять, как подарить ему такой секс, который он получает за деньги у проституток в своих любимых борделях. Ему хочется, чтобы его обманули. Если в тот день переспала с кем-то другим, он странным образом сразу это чувствует. Так я нравлюсь ему больше.

Почему мы не можем пройти все депрессии? Почему мы стремимся быть мужчиной-женщиной, мужем-женой, забыв о простой дружбе? Разве такими должны быть люди, которым едва-едва исполнилось двадцать лет? Для любви нужно сначала поставить подпись о браке? Или годами быть одному, годами тосковать по мужчине или женщине и мастурбировать? Должны ли мужчины возбуждаться от женских фото? Должны ли познавать свою первую женщину в борделе? Должны ли мужья и жены смотреть на тела друг друга как на имущество? Природа человека против всего этого. Любовь людей к людям, ласки другого человека подавлены с детства. Искажены. Извращены.

Теперь он приносит мне в палату оранжевые цветы. Руки, которые я совершенно не люблю, пахнут сигаретами. Сентябрь. Вторая осень после его смерти.

Телеграмма о нашем разводе приходит в клинику. Я переезжаю в Стамбул. У меня нет ни работы, ни дома, где можно остаться одной. В огромном Стамбуле, от которого я отвыкла за несколько лет, чувствую себя одинокой.

Наш дом находится в квартале, где в основном живут армяне. В крошечной комнате с видом на воздушную шахту размышляю о прошлом. Болезнь, начавшаяся большим воодушевлением, уступает место великой апатии. Что такое эта невыносимая тишина, отсутствие желаний, бездействие? Мой день начинается с навязчивых идей. Едва проснусь, не встаю с постели. Не понимаю услышанного, прочитанного, увиденного. Слушаю разговоры тех, кто со мной рядом. Иногда, чувствуя, что должна участвовать, вставляю «да» или «нет».

В голове у меня постоянно навязчивые идеи. Я куда-то тащу себя. С той же страшной тоской. К людям. Потому что мое место среди людей. Когда просыпаюсь утром, пугаюсь пустоты дня. Ищу старых друзей. В Куртулуше[26] на последней остановке в подвале дома Огуз на главной улице живет Призрак Огуз. Стучу в окно. Просыпается. Натягивает джинсы, открывает дверь подвала.

– Я до утра писал сценарий. Хорошо, что зашла, разбудила. Надо в «Йешильчам» отнести, сразу снимут фильм, – говорит.

Дом темный. Из узкого окна видны ноги прохожих. На стенах коллекция картин хозяина. Большая комната, пыльная, неубранная, дрожит от проезжающих машин.

С Призраком спускаемся в Бейоглу. Жду, пока он закончит дела. Затем садимся в закусочной.

– Лягушачьи лапки будешь, красавица? – предлагает он мне.

Боли навязчивых идей длятся и здесь. Боли эти наступают в момент пробуждения и потом немного стихают в глубоком сне. Стараюсь не показывать это друзьям. Они