Холодные ночи детства - Тезер Озлю

ставят на ноги

/ вспоминаю

/ думаю, что меня хотят

вернуть к жизни таким

методом, встаю в страхе…»

И писаю себе в трусы. Не столько писаю, сколько чувствую, что мой кишечник, желудок и другие органы отрываются и вываливаются на пол / вот самая страшная моя мысль / как я буду жить без этих органов. Затем иду в туалет.

Лео Ферре поет без перерыва. Значит, я не могу выйти покурить. Рядом со мной сидит молодой блондин-немец. В просторной рубашке. На шее у него шелковый шарф. Светлые волосы зачесаны назад по моде. Широкие брюки в полоску. Пиджак от костюма лежит на коленях, немец смотрит концерт с вышколенным интересом. Пусть я и не знаю этого немца, всё равно возьму его за руку.

Когда врач приходит с тем же деревянным шокером, прячусь под стол дома у мамы. Накануне хотела выйти на улицу через дверь. Не пустили. А я никуда не собиралась уходить. Дошла бы до автосервиса неподалеку, посмотрела бы на «геджеконду», окруженные огородами, насладилась бы свободой одиночества и вернулась бы. Но меня не пускают. Мечтаю, что смогу выйти на балкон. Вытяну ногу с балкона – достану до каменной стены и смогу спрыгнуть во двор. Невысоко. Четыре-пять метров. Тянусь к стене – мама хватает меня за руку. Она не может вытянуть меня, а я не могу достать до стены, ноги оказываются в пустоте, я теряю равновесие. Падаю, кажется вывихнула ногу. Мама пинает мою ногу. Болит, но не важно.

Вот снова я выдала себя. Только сумасшедшие прыгают с балкона. Врач с шокером снова передо мной. Снова убьет меня. Очень этого боюсь. Не надо. Не надо.

– Держите ее за руки.

– Принесите соль, намажу лоб!

Муж и Айберк держат мои руки.

Через несколько дней меня привозят в другую университетскую клинику. Начало августа. В тот момент, когда меня привозят и оставляют, доказываю, какая я буйная, разбивая стекло запертой двери. Это клиника, где много лет назад я открыла глаза после опыта смерти. Больше дверь не откроется. Снова я в руках незнакомых врачей. Что же им рассказать? Как начать с самого начала? Как рассказать о безумии? И как – о выздоровлении? Лежу у двери, в первой кровати первой палаты. В палате две кровати, две девушки.

На следующий день вижу врача, который много лет назад, когда я училась в старших классах, запер меня у себя в кабинете и набросился. Теперь он стал профессором.

– У меня не на каждую встает, но ты интересная девушка, на тебя встал, – сообщил он мне тогда.

Долго он гонялся за мной по кабинету. Рядом была ванная. Я с ним спать не собиралась. Потому что до того еще ни с кем не спала. И начинать с ним не хотела. Зачем он запер меня и добивался этого? Если бы я закричала, он бы запер меня в больнице. Потом я пообещала позже прийти к нему в кабинет и трахнуться с ним – только так он меня отпустил.

Годы спустя они держат в своих руках ключи от дверей к нашему разуму.

Теперь без стеснения кричу ему в спину о том, что он делал. Теперь я всё равно под замком. Он ничего не отвечает. В белом халате у него очень серьезный вид. Всё равно словам больных никто не верит.

Здесь делать нечего. Лето проходит снаружи. Нет ни газет, ни книг, ни журналов. Нет сада. Нет прогулок. Нет музыки. Пить – иногда идет теплая вонючая вода из крана. Встаем рано. Точнее, в середине ночи. Несколько больных уже встали, ходят кругами по коридору. Сразу хватаемся за сигареты. В клинике, где дозволены только сигареты, их не хватает. Курю по четыре пачки в день. Не хватает. Может, мне требуются сотни пачек. Но нет, нет. Не хватает. Единственное развлечение – зажечь сигарету, вдохнуть, впитать дым, выдохнуть, зажечь новую от окурка. Туалеты опять пахнут шизофренией. Запах шизофрении знает тот, кто однажды его вдыхал.

Концерт

Лео Ферре

Сопротивляться электрошоку здесь бессмысленно. Всё равно его не избежать. Спасения нет. Двери заперты. Окна зарешечены. Снаружи уходит лето. Много недель не гуляла на воздухе.

Сначала приходит медсестра. Она красиво накрашена. В белом халате она выглядит здоровой и бодрой. Проходим в соседнюю палату. Там молодой ассистент в белом халате стоит у электрошокера. Ложусь на кушетку. Дают в рот твердый, прямоугольный, кирпичного цвета предмет. Кусаю его – или закрываю глаза? На миг я в смерти, в неизвестности, в небытии. Как на гильотине (можно так говорить?..). Шок кончился. Но какое неописуемое, стремительное небытие! Ужас! Абсолютный. Кошмарный миг. На следующий день электрошок не делают. Целый день не жить этим великим страхом, отложить его до завтра – великое облегчение. Настоящее счастье. Через день снова твердый предмет во рту, хожу на смерть и возвращаюсь.

Затем курят нескончаемые сигареты. Санитар моет коридор половой щеткой. Потом придут ночные сторожа. Эти люди из бедных кварталов проводят ночи в палате. Не могу найти пепельницу. Тушу сигарету об пол. Санитар накидывается на меня, бьет по лицу кулаком. Если он в шутку, то что это за шутка? Продолжает бить. Невероятно. Рот, нос в крови. Чем больше я сопротивляюсь, тем больше он бьет.

«Мужик серьезный, – думаю я, – кто дал ему право в университетской клинике бить пациента до крови?»

Остановить его некому! В миг своего первобытного гнева он обладает полнотой власти. Спасибо, что не убил. Не унимается. Приносит смирительную рубашку. Сначала связывает меня. Затем вытягивает руки длиннее естественной длины, привязывает к изголовью железной кровати. Вытягивает ноги, привязывает к изножью. В такой пытке не выдержать ни мгновения. Издаю стон. Дверь заперта. Из-за решеток на окнах звезд не видно. Из-за решеток на окнах в ночной тьме не представить жизни. Долго стенаю, умоляю. Даже извиняюсь перед первобытным человеком. Умоляю и зову друзей.

– Перевяжи меня в терпимое положение, – прошу я его.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я зажгла очередную сигарету.

В день выписки открывается дверь, стекло которой я разбила. Спускаюсь на лифте. Правда выпустят? Стою перед клиникой. Поднимаю голову посмотреть на третий этаж. Бледные лица друзей выглядывают из-за решеток в окне умывальни.

Знаю, что больше не вернусь за эти двери. Такого ада больше никогда не переживу. Я должна сопротивляться. Исцелил меня не электрошок. Не лекарства. Исцелила великая, глубокая боязнь снова оказаться запертой в этих стенах.

Машина выезжает на стамбульский бульвар. Сентябрь. Снова буду учиться ходить под солнцем. Вечером идем в «Кухню» в парке Таксим. Как же я соскучилась по улицам.

Ужинаем у друга с