Холодные ночи детства - Тезер Озлю

ищут веселую и независимую «меня». Не находят. В их мире взлеты и падения не так влияют на чувства. В их мире восторг не доходит до безумия. В их мире депрессия не становится страхом смерти, а может, и желанием смерти. Они всегда любят поесть. Едят постоянно. Эмоциональные восторги не питают их так, как еда. Они верят в работу. Защищая любой бунт, они стараются сохранить свое место в потоке порядка. Они женятся так же просто, как садятся в долмуш, и разводятся так же просто, как выходят из него.

Я снова в больнице. Прекрасная весна началась цветением слив. Меня кладут на кожаную кушетку на первом этаже корпуса. Через день колют в руку, усыпляют. Просыпаюсь и ничего не понимаю. Что такое человек? Что такое мир? Что такое измерения, что такое развитие? Кто я? Что я? Затем вижу себя. Это я. Я больна. Очнулась от наркоза. Вижу руки, воспалившиеся от уколов. Вижу растения в палате. Потом медленно вспоминаю. Я – это я. Мне двадцать пять лет. Я женщина. Проживаю второй акт безумия, начавшегося восторгом. Между актами – муки апатии.

Годы спустя узнаю́, что вместе с наркозом мне давали разряды тока. Когда выхожу из больницы, всё встает с ног на голову. Все понятия путаются. Я не могу вспомнить людей. Хорошо знакомым людям я говорю:

– Кто ты? Не помню.

Теперь я снова дома. Я не в силах принимать решения о себе. Я словно стала вещью. Все шепчутся, обсуждают и ставят меня куда хотят. Будят меня от крепкого сна. Пришли мои любимые люди.

– Давай поедем в Еникапы, в закусочную, – предлагают они.

Но как ехать? Пить мне запрещено. Как они могут предлагать вынуть меня из моего крепкого, спокойного сна, что возвращает меня к самой себе, и отвезти в ресторан? Но как бы то ни было, у меня впереди много дней и ночей для сна. Даже если я не буду пить, я послушаю их веселые разговоры. У меня есть сомнение. Они сажают меня в машину под предлогом поездки в ресторан в Еникапы. Въезжаем в какой-то сад. Через некоторое время мы оказываемся в ночной тьме перед какой-то серой дверью. Оказывается, это клиника. Общими усилиями сдают меня толстой медсестре. Та показывает мою палату. На соседней кровати – другая женщина. Оставили ли мне шанс на тот же уютный сон?

Мне приходится рассказывать чужим врачам всё с самого начала. Друзья мои не приходят. Приближается лето. Люди, наверное, сидят на воздухе в солнечные дни. Туалеты воняют так, что пользоваться невозможно. Еда мерзкая настолько, что есть невозможно. Лекарства вызывают жажду. А пить нечего.

Вечерами приходят любовники толстой медсестры. Она зовет и меня в свой кабинет. Он сидит за столом. Курит. Она заварила прекрасный чай. Сняла синий халат, чепчик, надела повседневную одежду, туфли на высоких тонких каблуках, накрасила губы и щеки ярко-красным цветом. Напротив, в синем пластмассовом кресле, сидит любовник. Смуглый, усатый, толстый чужак, в костюме, с золотым перстнем и толстыми пальцами, голос хриплый от сигарет.

Медсестра говорит:

– Посмотри, пусть разденется, тело свое покажет, оно у нее очень красивое.

Тело мое некрасиво. Но точно красивее тела этой чудовищной толстухи-медсестры. Зачем же она заставляет меня раздеваться перед этим чужаком-фальшивомонетчиком?

Совершенно не хочу.

– Ну, ну, раздевайся. Чего ждешь? – орет медсестра.

Мужчина растягивает усы, улыбается золотыми зубами.

Не разденусь – завтра пожалуется врачам. Скажет, очень больна, нужен шок. Не выпустит в сад. Не даст чаю. Снимаю халат.

– Повернись! – командует она мне.

Поворачиваюсь.

– Красиво, да? – спрашивает мужчину. – Медленно повернись перед ним! – командует она снова.

Мне очень стыдно. Я знаю, кратчайший путь из больницы – быть очень послушной, покорной и доброй, на всё соглашаться, ни на что не жаловаться, выказывать доверие и оптимизм.

– Можешь идти, – отпускает она меня.

Возвращаюсь в свою палату.

Уколы делают санитарки. Кровь берут санитарки. Разозлятся на тебя – свяжут смирительной рубашкой. Врачи приходят рано утром, обходят больных по очереди и спрашивают каждого:

– Как мы сегодня?

Сразу после полудня уходят. У них в богатых кварталах платные пациенты, которых они лечат в очень дорогих клиниках. Большинство врачей консервативны. Все их мысли только о деньгах. Дом. Машина. Прекрасное будущее детей. Заводят тайных любовниц, но хотят выглядеть счастливыми отцами семейств, передовыми учеными, которые так и не постигли человеческой сути. Зовут своих молодых и красивых пациенток, начинающих выздоравливать, в гарсоньерки[27] в Бейоглу. Больные идут спать с этими врачами из страха снова заболеть и попасть к ним. Ведь распорядок больниц – сущий ужас. Никто не хочет здесь оставаться. Если не хочет отказаться от жизни. На некрасивых и старых никто не смотрит. Одна из одиноких старух, совершенно заброшенная, от запущенности, болезней и одиночества выламывает оконную решетку в палате, бросается вниз.

Воскресенье. Зову санитара.

– Больная выломала решетку, ее кровать пустая!

Окно находится невысоко. Санитар бежит и приносит женщину, упавшую на машину, в клинику вновь. Женщина кричит. Ноги в крови. Женщину крепко привязывают смирительной рубашкой к кровати.

– Не оставляй ее так. Видишь, она сломала решетку, вырвется из рубашки, снова прыгнет, – говорю я.

– Теперь ничего не будет, – отвечает он мне.

– Побудь рядом с ней, – прошу я.

– Просто наплюй.

В ужасе выхожу из палаты. Дрожу от ужаса, что накануне ночью я спала с ней в одной палате. Через миг палата снова пуста. Женщина на асфальте. Ноги сломаны. Зову врача из другого отделения.

– Почему вы не следили за больной?

– Мы здесь не для ухода за больными, а потому что сами больны.

Звоню главврачу клиники на домашний номер телефона.

– Больная выбросилась из окна палаты, приходите скорее. У нее ноги сломаны.

Он действительно приезжает быстро. Больную на каталке везут в приемное отделение.

– Если бы ты не позвонила, мы могли бы опоздать, она могла бы потерять обе ноги, – говорит он. – Если хочешь, заберу тебя на выходные к себе домой, – предлагает он.

Я улыбаюсь. Стоит ли объяснять ему ошибки? Мы спускаемся по узкому коридору клиники. Сад залит светом. Весенний день, напоминающий лето. Небо яркое. На стамбульских улицах царят воскресные пустота и тишина.

Весна 1971 года. Странная весна. Теплее предыдущих. События опаляют страну. Я никогда не могла до конца осмыслить рациональную связь всех этих событий. В апреле и мае проживаю самые разрозненные моменты своей жизни.

Сюм увозит нас с братом в деревню на средиземноморском побережье. Это мой первый приезд в деревню и к Средиземному морю. Позже я часто бывала в этих краях и с удивлением замечала, насколько иным всё казалось в первый раз.

Античный театр, деревни и колоннаду римской дороги мне не видно. Хребты Тавра позади, очень близко к морю, а широкая равнина между морем и горами вспоминается мне как