Клаузевиц - Рудольф фон Кеммерер

хуже? Явно тому, кто может задействовать меньше солдат. Ответим жестокостью на жестокость, насилием на насилие, и враг вынужден будет вернуться в рамки умеренности и человечности. В конце концов, в 1793–1794 годах в Вандее республиканцы были вынуждены первыми прекратить террор, проиграв в соревновании с повстанцами в вопросах жестокости». На примере Вандеи Клаузевиц также доказывал, что партизанскую борьбу не обязательно вести в горах — прусские леса прекрасно подходят для этой цели. В заключение автор отмечал, что оборона остается сильнейшей формой боевых действий как в стратегическом, так и в тактическом отношении.

Не подлежит сомнению, что Клаузевиц писал свое сочинение в расчете на его опубликование и что Шарнхорст и Гнейзенау изначально поддерживали это намерение. Однако затем они пришли к убеждению, что столь откровенное высказывание может в настоящий момент повредить стране. Для нас же этот текст остается свидетельством того настроения, с которым Клаузевиц покидал свою Отчизну.

4. Победа над врагом

Весной 1812 года ряды прусской армии вместе с Клаузевицем покинули два десятка офицеров, собиравшихся поступить на русскую службу. Конечно, в прошении об отставке писать о таких планах было нельзя, и официально король ввел строгие наказания за такой переход. Против Клаузевица также было заведено дело.

В Россию он прибыл с рекомендациями Шарнхорста и Гнейзенау. Первый из них, чтобы не возбуждать французских подозрений, официально удалился от дел и жил как частное лицо в Силезии. В прошедшие годы он дважды ездил с поручениями в Петербург и пользовался большим уважением императора Александра. Гнейзенау весной 1812 года был направлен с военно-дипломатической миссией в Австрию, Россию и Англию. В конце мая он лично представил Клаузевица российскому императору в главной квартире в Вильне. Гнейзенау отрекомендовал своего молодого друга в качестве «одного из самых светлых умов с глубоким знанием военного искусства», особо отметив составленную Клаузевицем инструкцию для генералов, «которая превосходит все, что написано в этой области, и заслуживает того, чтобы быть переведенной на русский язык». Эта инструкция, к сожалению, не сохранилась.

Клаузевиц получил чин подполковника и был направлен в Генеральный штаб, но из-за незнания русского языка он в течение всей кампании так и не был привлечен ни к чему действительно важному. Сам он отчасти ожидал подобного развития событий, хотя и надеялся, что на высокой позиции сможет обойтись без знания языка. Однако он не мог ни понять поступающих донесений, ни передать волю своего командира нижестоящим инстанциям. В любой ситуации, требовавшей быстрых решений, времени на перевод не оставалось, и он не имел возможности участвовать в важнейших событиях. В ходе отступления 1-й армии от Дриссы на Смоленск он был помощником командира арьергарда графа Палена, однако не сумел оказать последнему никаких действительно значимых услуг. Тот же опыт повторился и в Бородинском сражении, где он был начальником штаба кавалерийского корпуса генерала Уварова, действовавшего на правом крыле русской позиции.

В промежутках между этими событиями Клаузевиц находился, фактически в качестве гостя, в одном из штабов. Пока российский император оставался в главной квартире, подполковник был придан генералу Пфулю, который пользовался особым доверием императора, а позднее являлся помощником обер-квартирмейстера 1-й армии полковника Толя. После оставления Москвы и отступления русских на Калугу Клаузевиц был направлен в Ригу, однако, проезжая через Петербург, добился своего назначения в главную квартиру графа Виттгенштей-на, корпус которого находился на Двине, в тылу армии Наполеона. Именно в составе этого корпуса он участвовал в боевых действиях между Двиной и Березиной, а также в преследовании остатков вражеской армии.

Лишь дважды у Клаузевица появлялась возможность внести значимый вклад в происходящее — в самом начале и в самом конце кампании. В первом случае император дал ему поручение оценить состояние работ по сооружению укрепленного Дрисского лагеря на Двине, куда по совету Пфуля должна была отступить 1-я армия, чтобы принять там решающее сражение. В итоге Клаузевиц обнаружил, что работы далеки от завершения, сама местность весьма неблагоприятна, да и концепция оборонительного сооружения настолько неудачна, что нельзя было и надеяться на то, что система укреплений компенсирует весьма значительное превосходство сил противника. Открыто высказать эту точку зрения было нелегко, поскольку Пфуль был его шефом и соотечественником; однако ему удалось вполне тактично добиться того, что мысль занять оборону в Дрисском лагере была отвергнута.

Во втором случае речь шла о переговорах с генералом Йорком[22], которые увенчались подписанием Тауроггенской конвенции, Йорк прекрасно знал, что русские авангарды слишком слабы для того, чтобы отрезать ему путь отступления в Пруссию или помешать соединиться с Макдональдом. Он опасался, что французы узнают, что он вовсе не находился в критической ситуации, вынуждавшей капитулировать, Будучи пессимистом, Йорк в принципе сомневался в честности русских предложений. Поэтому он потребовал, чтобы в качестве представителя российского командования выступил бывший прусский офицер; на эту роль был назначен Клаузевиц. Ему удалось рассеять последние сомнения Йорка и оказать решающее влияние на подписание соглашения, значение которого сложно переоценить[23]. Если бы Йорк не принял смелое решение, русские, возможно, не смогли бы преследовать Наполеона к Висле; а если бы французский император смог закрепиться на Висле, переход Пруссии на сторону его противников вряд ли мог бы состояться.

Хотя влияние Клаузевица на события 1812 года было крайне ограниченным, для него самого участие в этой кампании имело огромное значение. Он был свидетелем одной из самых важных войн всех времен. Армия Наполеона была самым многочисленным войском в истории, она в три раза превосходила своего противника. Ею командовал привыкший к победам военачальник, талант которого вел его от успеха к успеху. Тем не менее, кампания провалилась «из-за огромных размеров российской державы», как предсказывал Шарнхорст уже в самом ее начале.

Клаузевиц, как уже говорилось выше, еще в 1809 году считал, что на границе Трансильвании Наполеону придется гораздо труднее, чем на границе Баварии. Поэтому и в этот раз он горячо выступал за отход русской армии, вынуждавший Наполеона распылять свои силы и одновременно позволявший наращивать собственное войско. В его письмах к жене содержится целый ряд высказываний, выдержанных в таком духе. В середине июля он писал о том, что генерального сражения следует избегать. Между Смоленском и Бородино он упоминал о возможности большой битвы и поражения: «Однако даже в этом случае война не была бы проиграна, если бы имелась решимость выдержать две кампании[24]». В конце сентября, после отхода русской армии на Калугу, Клаузевиц считал, что ситуация выглядит неплохо, несмотря на то что английский десант на немецком побережье так и