Соткана солью - Полина Раевская

Пора бы уже привыкнуть, раньше вроде же как-то получалось смиряться, сцеплять зубы, с непроницаемо-холодной маской проигрывая эту жизнь, а теперь почему-то по-детски плачу и никак не могу остановиться.

Раздеваюсь и встаю под душ, он смывает соленые дорожки с моих щек, а тело все равно сотрясают рыдания. И хотелось бы мне списать на задетое самолюбие, но я точно знаю, что это не только оно.

Если объективно, без лишних эмоций оценить ситуацию, само собой, что у Красавина взыграло чувство справедливости. Как-никак, Лаличка мне ничего не сделала, а я раскритиковала ее подарок в грубой форме и на ровном месте. Не мудрено, что Богдан со своим обостренным комплексом героя встал на сторону бедняжки, но вопрос в том, как он это сделал по отношению ко мне.

Надо признать, максимально унизительно и жестоко. И вот это-то и задевает за живое. Ранит. Так сильно ранит, что я никак не могу успокоиться и провожу в душе, бог знает сколько времени. Мне больно, мне плохо, и я сожалею.

Да, именно сожалею. Это было глупо на глазах Красавина поддаваться собственничеству и пытаться утереть нос девчонке, которой все равно ничего не светит. Но что уж теперь?

Я бы с удовольствием уехала домой, потому что праздник для меня закончился, да и как теперь возвращаться к былому между нами с Красавиным, когда он все перечеркнул?

Ответов, увы, не нахожу, но и не вернуться не могу. Потому что помимо самолюбия, там внутри кровоточит что-то еще: нуждающееся, отчаянно просящее, даже требующее, чтобы все было, как хотя бы десять минут назад, иначе я просто полезу на стены.

Что это за потребность такая, даже анализировать не хочу. Да и незачем, и так все понятно. Но, простите, в какую часть жизни пристроить это “понятно”? Между приступами сомнений, вспышками страха и тотальной неуверенности в себе и людях очень мало остается места для чего-то хрупкого и нежного. Да и нужно ли оно кому?

Десять минут назад, казалось, что да, а теперь…

Теперь меня прожигают тяжелым взглядом, стоит только выйти из душа и столкнуться с Красавиным, ожидающим меня у двери.

– Плакала? – первое, что он произносит и, оттолкнувшись от стены, подходит почти вплотную.

– А ты этого добивался? – перебарывая охвативший меня мандраж, язвлю, не отводя воспаленный, заплаканный взгляд.

– Я ничего не добивался, просто хотел, чтобы ты вела себя нормально, а не как ревнивая сука. У тебя нет для этого никаких поводов, да и прав тоже.

– Вот как? – вздергиваю бровь, кривя рот в едкой усмешке, хотя внутри больно сжимается от этого “права не имеешь”.

– А чему ты удивляешься? – нависнув надо мной, уточняет Богдан с таким равнодушием и холодностью, что мне хочется себя обнять. Я уже отвыкла от него такого – чужого, грубого, бескомпромиссного, – и теперь не знаю, что делать.

– Не должна? – выдыхаю едва слышно.

– Не знаю, ты же у нас устанавливаешь границы, – прилетает мне заслуженный упрек, а следом жесткое. – Вот тебе мои: можешь сколько угодно вываливать своего невменяемого дерьма на меня, но моих близких не смей трогать!

– Твоих близких? – вырывается возмущенно с жирным намеком на Лалечку.

– Да, тех, кем ты быть отказываешься, – чеканит Красавин, ничуть не уступая и не собираясь ни извиняться, ни оправдываться, что отзывается еще большей болью и смятением.

– Так это попытка отыграться? Ты обиделся? – прячу свое уязвленное, раненное за привычной, ядовитой броней.

– Это то, что ты посеяла, дроля, я просто принимаю твои правила, – ответ звучит спокойно, но это “дроля” – как издевка, и мне хочется разреветься от какой-то незримой потери и того, что я все-таки все испортила, доканала и теперь в самом деле получаю то, что заслужила.

– То есть сваливаешь свое мудацкое поведение на меня? – пытаюсь обвинить в газлайте, хотя сама не уверена, что это он. Богдан тяжело вздыхает, будто прося у высших инстанций сил, а потом объявляет:

– Нет, просто сваливаю.

И в самом деле разворачивается, и идет к двери, а меня это настолько обескураживает, что не могу смолчать. Все внутри кипит невысказанное, не успокоенное, неопределенное.

– Вот так просто, даже не извинившись за грубость? – бросаю вслед, сама не зная, чего добиваясь. Но в итоге Богдан замирает, запрокинув голову, вновь втягивает с шумом воздух, а потом, резко развернувшись, пересекает коридор в несколько шагов, и заключив мое ошарашенное лицо в ладони, целует меня, точнее просто впивается до боли в губы и держит так несколько долгих секунд.

– Извини меня, я сорвался, – шепчет иступленно. – Мне жаль, мне очень жаль. Надеюсь, теперь тебе стало легче. Твое самолюбие удовлетворено?

Он смотрит на меня пристально, а я не вижу ничего. Все расплывается, идет выедающей глаза рябью, потому что никакое это не самолюбие, совсем не оно, иначе я бы не разрыдалась позорно, хватаясь за этот проклятый, колючий свитер, как за спасательный жилет.

Глава 49

К хорошему привыкаешь очень быстро – факт, в котором приходится убедиться вновь. Раньше даже самые возмутительные по отношению ко мне вещи не вызывали у меня и толики того, что я испытываю сейчас. Я с едким оскалом принимала все удары, у меня была такая броня из шрамов, что казалось, ничего, связанное с мужчиной, уже не заденет и не выведет меня на эмоции. Но вот я здесь – сижу в спальне перед раскрытым чемоданом и утираю слезы, которые никак не утихают.

Это резкое “выйди отсюда” и звучащее, как приговор “твое самолюбие удовлетворено?” сокрушило меня.

Мужчина, обещавший никогда больше не обижать и изо всех сил старавшийся сдержать это обещание, не сказав ни слова, оставил меня в слезах у двери.

Его “никогда” закончилось сегодня, и это оказалось очень-очень больно, и неожиданно. Я и забыла того дерзкого, грубого парня, что жестко, даже по-мудацки отстаивал свои принципы. Столкнуться с ним теперь, когда я знаю, каким внимательным, ласковым, понимающим он может быть, просто невыносимо.

Сейчас бы включить свое “удовлетворенное самолюбие”, забронировать номер где-нибудь в Рице, а ближе к вечеру улететь домой и встретить этот год, как и все предыдущие, в одиночестве с разбитым сердцем, но какая-то глупая надежда и неизживающее себя “неудобно как-то”, словно пригретая на груди змея, жалит, отравляя ядом нерешительности.

Мне обидно, мне злостно, досадно и вместе с тем страшно. Страшно, что, если сейчас уйду, то Красавин уже не станет возвращать. А без него…

Стоит вспомнить свою жизнь “до”, и хочется завыть. Чувство свободы, искренней радости мелочам,