Соткана солью - Полина Раевская

дал ей убедиться в ее озлобленных, ревнивых суждениях. Думаю, ты сделал ей невероятный подарок на Новый год, показав, что я – действительно ничего не значащий эпизод, который можно выставить из комнаты. Надеюсь, ты рад осчастливить свою "бедную младшую сестренку”? Впрочем, что я спрашиваю, она ведь твой близкий человек, это я – какая-то ревнивая сука. А с сукой можно не церемониться, верно?

Я растягиваю губы в ядовитом оскале, только губы трясутся, и слезы вновь медленно расчерчивают на щеках дорожки.

Богдан тяжело сглатывает и опускает взгляд.

– Прости! Я не пытаюсь оправдаться, просто хочу, чтобы ты поняла мое видение этой ситуации, а она выглядела неприглядно, как глумление на волне плохого настроения и злости на меня, а это, как ни крути, несправедливо по отношению к человеку, который не причем, поэтому мне и сорвало планку. Но я не предпочитал ее тебе, я просто не терплю несправедливость и…

– А я несправедливая, – обрываю его, потому что теперь включается, наконец, самолюбие. Самолюбие, требующее быть для своего мужчины той, что вопреки всему и всем, даже, если за вот это обостренное чувство справедливости, принципы и просто за то, что он вот такой – замечательный, я его и… подпустила к себе так близко. – Так что отдай мне чемодан и не терпи.

– Не отдам, – качает он головой с таким спокойствием, будто все уже решено, что меня подстегивает язвить еще больше.

– Что вдруг? Я же сука, стерва и эгоистка со скверным характером.

– Да, – вдруг соглашается он, ошарашивая меня, и безапелляционно припечатывает. – Но ты – моя сука, дроля. И я буду с тобой. Ты, я и твой стервозный, скверный характер.

У меня перехватывает дыхание, и сердце будто проваливается куда-то, потому что нынешнее “дроля” звучит совсем не “недотепой”, и это вызывает очередные слезы, однако, мой стервозный, скверный характер дает о себе знать.

– Как лестно. Только поправочка: я не твоя, Богдаша, и это мне решать, будешь ли ты со мной или нет.

Глава 50

Он усмехается и подходит вплотную. Скользит сверху вниз обжигающе-горящим взглядом и, наклонившись, тихонько заявляет, касаясь губами краешка уха:

– Конечно, ты решаешь, дроля, я просто, как твой мужчина, сделаю так, чтобы это решение совпало с моим.

Меня бросает в сладкую дрожь, но я не подаю вида.

– Неужели? – отзываюсь подначивающим шёпотом и, отзеркалив усмешку, ядовито добавляю. – Уволишь Лаличкину мать и запретишь им появляться в доме бабушки?

На несколько секунд повисает оглушительная тишина. Богдан отстраняется и смотрит на меня пристально с яркими субтитрами : «Ты сейчас серьезно?».

И почему-то это его выражение лица, не осуждающее, но явно неприятно-ошарашенное, делает вызов действительно серьёзным, ибо самолюбие и растоптанная гордость требуют чего-то посущественнее красивых слов.

И да, я знаю, как это звучит и выглядит. Ну и пусть! Я не стану корчить из себя невинную ромашку. Кому не нравится, «чемодан, вокзал, нахуй», как говорится! Я такая – какая я есть.

Будто читая все это на моем лице, у Богдана вырывается смешок, и он неверяще качает головой.

– Дроля, это…

– Несправедливо? – уточняю с сахарной ехидцей, издевательски приподнимая бровь.

– Слишко. Даже для тебя.

Это «даже» задевает за живое, и хочется его оправдать.

– В самый раз, Богдаш, а тебе, если не по карману, так оставайся при своих принципах, я ведь не прошу и не настаиваю, вон даже чемодан собрала.

Кивнув в сторону искомого, расплываюсь в ядовитой ухмылке. Красавин, облизнув свои порнушные губы, прикусывает нижнюю и тоже ухмыляется.

– Хочешь скрутить меня в бараний рог? – спрашивает почти весело.

– Нет, милый, просто задолбалась быть на вторых ролях. Это всего лишь вопрос приоритетов, который требует, как ты это называешь, пруфов.

Несколько долгих секунд Богдан переваривает услышанное, а потом начинает смеяться.

– Детка, ты же понимаешь, как это по-детски?

Я хмыкаю и абсолютно индифферентно пожимаю плечами.

– И что?

Богдан снова смеётся, но это ироничный смех задолбавшегося человека, который явно исчерпал все аргументы и не знает, что ещё сказать. Я бы посочувствовала, потому что знаю, каково это – биться головой об стену, но я устала быть удобной и принимающей, пока об меня вытирают ноги.

– Послушай, Ло…

– Нет, это ты послушай, – мгновенно взрываюсь, поняв, что меня вновь пытаются поставить в нужную позу. – Мне плевать, как это выглядит: жестоко, смешно, глупо или по-детски! – чеканю по слогам, прожигая диким взглядом. – Если мужчина хочет быть со мной, он выбирает меня, даже, если я не права! Такие у меня условия. Принципиальных, добреньких и готовых мной поступиться при случае и без тебя хватает. Сейчас дверь открою, любого с улицы свистну, и разложит мне тут и за справедливость, и за человечность, и за бог знает, что. Так в чем тогда ты мой, если ничем не отличаешься от любого? В чем тогда смысл этого всего, раз оно только на словах? Не тащи меня к своим родственникам, не называй «дролей», не смотри так, будто я что-то значу, раз оно все с оговорками! У меня уже так было, и мне больше не надо. Я хочу честности. Хочу, чтобы меня принимали и выбирали даже, если я – несправедливая сука и ревнивая стерва. А нет, значит засунь себе свои «моя-твой» в…

Красавин не позволяет мне закончить, обхватывает мое лицо руками и вжавшись лбом в мой, смотрит в глаза и выдыхает в губы:

– Боже, какая же ты…

– Какая? – бросаю запальчиво, готовая отстаивать себя до самого конца, даже если внутри все горит от желания сдаться.

– Как судорога: больная, изводящая, – выплевывает Богдан, опаляя губы выдохом, отчего их начинает колоть от дразнящей, настойчивой близости красавинских, но гордость сильнее.

– Так брось, не мучайся.

И он бросает. Прямо на кровать, выбивая из меня дух. Пока я пытаюсь прийти в себя, барахтаясь в пледе и подушках, он скидывает с себя пуховик и, расстегнув джинсы, лезет следом.

У меня глаза на лоб.

– Какого черта ты твор…

– Замолчи! – обрывает он, схватив меня за лодыжку и подтянув к себе. Охренев от таких заявочек, начинаю брыкаться, но он ловко переворачивает меня на живот и наваливается сверху.

– Ты совсем? Что ты себе позволяешь? Кем себя мнишь вообще? – рычу, задыхаясь от тяжести его мощного тела и абсолютной бесполезности моих потуг вырваться.

– Только тем, дроля, кто принимает тебя со всеми твоими невменяемыми заебами, – прижавшись щекой к моей щеке, шепчет он, пришпилив мои руки к кровати. – Так что закрой свой рот и дай мне хотя бы десять минут почувствовать, чего ради