Соткана солью - Полина Раевская

спонтанности, страсти, простоты самой основы жизни, оказывается, вросли за эти недели так сильно, как сильно отталкивали в самом начале знакомства. И эта, только-только почувствовшая вкус, Лариса с целой зарождающейся вселенной внутри, теперь просто понятия не имеет, как вместиться обратно в рамки покинутой планеты.

Но, видимо, как-то придется, ибо все это в любом случае ни к чему, дальше только больнее.

Стерев слезы, настраиваюсь на неудобный разговор с Верой Варламовной, в который раз сетуя, что изначально не настояла на гостинице. Расстраивать старого человека в канун Нового года совершенно не хочется, но и остаться только, чтобы всем вокруг было спокойнее – не выход. Я так делала на протяжении двадцати лет и знаю, что ни к чему доброму не приведет.

Собрав чемодан, оглядываюсь, проверяя, не забыла ли чего и, заметив на стуле черную худи от Валентино, сама не понимаю, зачем-то беру и зарываюсь в нее лицом. Внутри все сжимается, а в горле встает колючий ком, стоит только почувствовать терпкий запах. Запах моей радости, комфорта и безопасности. Глаза начинает жечь, и я тут же раздраженно отбрасываю кофту обратно, втягиваю с шумом воздух и не могу сдержать смешок.

Что вообще творю? Что за дикость?

Покачав головой, с сожалением осматриваюсь вновь, запоминая этот простой, но уютный интерьер в оливково-бежевых тонах с массивной деревянной кроватью в центре, где целых два дня была счастлива.

Потравив себе душу еще пару минут, подхватываю чемодан и выхожу в коридор.

Но не успеваю и шага сделать, как входная дверь открывается рывком и на пороге застывает всклоченный Красавин. Без шапки, в расстегнутой куртке на голый торс, с покрасневшими от мороза щеками и горящим, лихорадочным взглядом, который мгновенно опускается на чемодан. Его лицо тут же бледнеет, приобретая еще более жесткое выражение. У меня внутри все начинает дрожать.

Не успеваю сориентироваться, как Богдан в два счета преодолевает расстояние между нами и, обдав меня морозной свежестью вперемежку с ароматом своего парфюма, забирает из моих вмиг ослабевших рук чемодан.

Глядя, как он, молча, идет с ним обратно в спальню, у меня возмущенно открывается рот, но я так ничего и не произношу. Публичных разборок на сегодня, определенно, достаточно.

Перед глазами тут же вспыхивает сцена в гостинной, и я будто снова стою оплеванная перед торжествующей соплей, и такая ярость накатывает.

– Какого черта? – врываюсь в спальню фурией и, не рассчитав силу, с грохотом захлопываю дверь, но Красавин и бровью не ведет.

Бросив чемодан, застывает посреди спальни и смотрит на меня пристально с чем-то таким надрывным, отчего весь мой запал мгновенно угасает. Смотрю на его сбитые в кровь руки и голый торс под расстегнутой курткой, и не знаю, что сказать.

Я не хочу на это вестись, мне слишком больно, обидно и стыдно за то, что я до сих пор здесь, напротив мужчины, что сравнял меня с чем-то незначительным на глазах маленькой суки, пускающей на него слюни.

Горло снова, будто удавкой стягивает, а глаза разъедает солью. Пытаюсь приклеить обратно, отваливающуюся маску стервы, которой все нипочем, но не получается. Красавин подходит вплотную и, глядя мне в глаза опускается передо мной на колени, чем просто обескураживает.

– Что ты… Ты совсем сдурел? Думаешь, мне нужен этот пафос? Убери от меня руки! Перед малолетними дурами на колени падай, может их это и впечатлит, а ко мне не лезь! – взрываюсь от неловкости и негодования. – Пошел вон!

Я пытаюсь оттолкнуть, но Богдан, будто удав, обвивает мою талию руками и, уткнувшись лбом мне в живот, просто терпит, пока я огрызаюсь, отбиваюсь и всячески выплескиваю свою обиду. В какой-то момент силы оставляют, и я застываю, что-то шипя о напыщенном дерьме для сопливых щеглух, а сама плачу чуть ли не навзрыд. Потому что перед той самой сопливой щеглухой во мне впервые опускаются на колени, впервые сожалеют, впервые просят прощение и пытаются вернуть, а не оставляют наедине со своей обидой, чтобы переварила и угомонилась к утру.

Не в состоянии справиться с противоречиями в собственной душе, закрываю лицо руками и даю себе волю. Выплакиваю обиду, боль, свое желание вернуться в “как прежде” и в то же время неприятие этого.

В какой-то момент чувствую, как Богдан поднимается и заключает меня в свои объятия. Вновь предпринимаю попытку вырваться, но он не позволяет, прижимает ещё сильнее, обдавая жаром своего разгоряченного тела.

– Отпусти, что тебе от меня нужно? – чуть ли не рычу, дергаясь из последних сил.

– Ты. Мне нужна ты, – следует тихий, хриплый ответ, раздраконивающий меня ещё сильнее.

– Зачем? Выставлять за дверь при случае? – таки отталкиваю Красавина и впиваюсь горящим гневом взглядом в его понурое лицо.

Богдан отводит свой и, присев на спинку кровати, устало произносит:

– Прости.

– За что ты извиняешься? Ты же отстаивал справедливость, свои границы! – бросаю едко сквозь слезы.

– Ты – моя граница.

– Да пошел ты к чертовой матери с этой высокопарной дичью! – окончательно взрываюсь от столь явной попытки меня в очередной раз просто “угомонить”. – Думаешь, со мной так можно? Думаешь, я это проглочу? Думаешь, скажешь пару красивых фразочек, и полетели?

– Нет. Просто хочу, чтобы ты поняла: твои сомнения и страхи беспочвенны. Я – не твой муж, я просто… просто твой, – с невеселой усмешкой обрушивает он на меня признание, разводя руки, будто сдаваясь. – Если бы ты не сопротивлялась, не искала в каждом действии подвох…

Богдан замолкает, втягивает с шумом воздух, качая головой, пока я пытаюсь переварить это разбившее всю мою оборону “я просто твой”.

– Знаю, ты ужасно на меня обижена, – продолжает он меж тем. – И мне жаль. Я правда сожалею, что сорвался. Но сначала ты обвиняешь меня на ровном месте в блядстве, потом – то ли ревнуешь, то ли просто отыгрываешься, насмехаясь над бедной девчонкой, само…

– Бедной? – вырывается у меня возмущенный смешок. На что Красавин удивленно вскидывает бровь, но я не собираюсь молчать. – А ты в курсе, что твоя “бедная девчонка” ни с того ни с сего днем набросилась на меня с агрессивным спичем в духе: “ты уже немолода, так что всего лишь ничего не значащий эпизод, который ненадолго в его жизни!”?

– Она так сказала? – изумленно уточняет Богдан, видимо, пребывая в святой уверенности, что его Лаличка – божий одуван.

– Именно. Твоя “бедная девчонка” такая милая, что стерве в моем лице пришлось сильно постараться, чтобы не ответить ей в том же любезном тоне. Уж прости, что не сдержалась, когда она откровенно жрала тебя глазами, но спасибо, что