Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

за официантское чувство? Способ сохранить лицо. Нужно утверждать себя в качестве личности. Только тогда зритель, даже не соглашаясь с тобой, не будет раздражаться. Мне кажется, что именно отсюда идет предубеждение, что комментатор должен иметь собственный опыт игры в футбол на высшем уровне – дескать, только в этом случае его точка зрения имеет для болельщика вес. С этим не приходится соглашаться: сколько спортсменов так и не научились объяснять из-за кадра то, что они, безусловно, действительно знают лучше стороннего наблюдателя? Ведь искусство комментатора – это не знание и компетентность в происходящем, а умение рассказать об этом. Только тогда бывший или настоящий спортсмен авторитетен и интересен для публики, когда он реально превращается в комментатора – в профессиональном смысле слова, когда утвердит себя уже в новом качестве.Комментарий как конферанс

Важнейшей жанровой особенностью комментаторской работы является то обстоятельство, что комментарий представляет собой речь. Речь и язык – не одно и то же; с точки зрения лингвистики язык – нечто общее, нормированное, законопослушное. Речь же – то, как реализует родной язык конкретный человек, индивидуум. Существуя в контексте языка, речь зачастую выходит за его рамки, неотделима от интонации; она определяется не соответствием общим языковым законам, а внутренней целостностью, гармоничностью. Неповторимость Синявского – в неповторимости его интонаций, темпа, ритма того, что он говорит; в этом смысле комментарий Николая Озерова куда более нормативен, зачастую просто можно подумать, что Николай Николаевич читал за кадром некий текст – настолько он за десятилетия работы затвердил разветвленную систему штампов.

Кстати, тоже занятный вопрос – комментаторское косноязычие. Вопрос этот пресловутый, а слово «пресловутый» настолько здорово звучит, что понимать его каждый может как заблагорассудится. К примеру, когда в одной широко некогда звучавшей песне фигурировала фраза «пре-сло-ву-утая черная кошка забоится-а наших ребят», то, как совершенно очевидно, песенный текстописец оставлял за слушателем свободу: то ли воспринимать пресловутость в ожеговском смысле слова, то ли понимать ее как невозможность уловить или словить, как тоже говорят некоторые (в основном, кстати, именно те, кто употребляет слово «забоится» в значении «испугается»). Хотя сходство между «ловлей» и «пресловутостью» сугубо звуковое.

К чему это? Проблема комментаторского косноязычия, определенно, пресловута. Кто станет спорить, что среди нас хватает людей, которые не всегда умеют грамотно говорить по-русски? Нет в этом никаких сомнений, куда уж денешься! Но вместе с тем как часто под косноязычием в обличительном удовольствии критик не отличает языковой некомпетентности одного от речевой изощренности и неповторимости другого…

Поделюсь своей собственной обидой: забавные оговорки и удачные шутки комментаторов существуют как бы под одной крышей, болельщики называют все это «ляпами». А как же это можно валить в одну кучу? Даже лучший, безусловно, и наиболее профессиональный журналист, пишущий о телевидении, – старый известинец Ирина Петровская – как-то сравнивала язык Маслаченко с языком Евгения Киселева[82] явно в пользу последнего. Но ведь это и есть та самая попытка сравнить арбуз и свиной хрящик! В принципиально разных ситуациях и жанрах работают ведущий аналитической программы и спортивный комментатор, только и есть общего, что прямой эфир. Но если в одном случае в прямом эфире демонстрируется тщательно продуманная, заранее выстроенная и скомпонованная конструкция, то в другом мы – свидетели развернутой импровизации, где не знаешь, что произойдет в следующую минуту, и, что тоже немаловажно, никак на это не можешь повлиять, если только не захватил с собой из дому ружье.

Нет, не с Евгением Киселевым[83] нужно сравнивать и сопоставлять Владимира Маслаченко. А с кем?

Школа и время

Итак, комментарий – жанр речевой. А речь в первоначальном смысле этого слова, речь как термин – это то, как конкретный человек реализует свой родной язык. Не сам язык, а его реализации, которых столько же, сколько и людей. В литературоведении (хотя литература – это не речи, а тексты, но все же тексты-то авторские) есть целый раздел, изучающий словарь конкретного писателя. Например, словарь Пушкина, Толстого. Такое исследование, венцом которого является составленный в алфавитном порядке, заключенный в солидный томик перечень слов с пояснениями о случаях их употребления в непрямом смысле, само по себе, то есть в виде этого самого томика, может вызвать лишь весьма специфический интерес. Зато по ходу составления томика, в процессе изучения писательской речи, можно сделать массу интересных наблюдений и открытий, напрямую относящихся к действительно актуальным вопросам науки о литературе, науки о языке.

Тем не менее речь конкретного комментатора изучать нет сейчас задачи, пусть даже и для примера. Важно ввести такое понятие; оно является базовым. Если отдать себе отчет в зрительских (слушательских) ощущениях, то несложно прийти к выводу, только кажущемуся парадоксальным: любовь, симпатию, так же как и раздражение, чаще всего вызывает именно речевая манера комментатора. Именно она остается в памяти.

Кто помнит, что говорил Котэ Махарадзе? Все помнят, как он это говорил.

Рассуждая об основах профессии, один из маститых наших комментаторов в сердцах сказал: ну кем бы был Махарадзе, если бы не грузинский акцент и хрипловатый голос? Поясню и на собственном примере: меня в основном считают шутником, хотя, разумеется, все девяносто минут шутить мне еще никогда не удавалось и не удастся, если только не подамся в эстрадные артисты. Бо́льшую-то часть репортажей все равно занимает другое – «гон мяча», наблюдения (вот еще одно ключевое понятие, о котором позже), рассуждения… и немножко шуточек.

Это как с кухней: винегрет – блюдо классическое, как и салат оливье, индивидуальность придают специи.

Что и требовалось на самом-то деле доказать. Компетентность в виде спорта в определенном смысле даже менее важна, чем самобытность речевой манеры. Компетентность подразумевается, это изначальное условие, это есть у всех – и, значит, репортажа это не делает. Точно так же, как бутсы – футбола. Тут, правда, есть опасный подвох. Хорошо владеющий русским языком комментатор может за речевой самобытностью прятать незнание предмета. И успешно – этого может так никто и не заметить.

Стихами: комментарий – жанр речевой, а речь – вопрос ключевой.

Именно отсюда проще подходить и к проблеме комментаторской школы. От речевой манеры, а не от исторической преемственности (Синявский – Озеров – Майоров – Маслаченко). Как уже отмечалось, комментатор, являясь, конечно, свидетелем работы своих предшественников и, может быть, даже и перенимая у них важные элементы мастерства и понимания профессии, в большей части учится и формируется тем временем, в котором он живет. Это не открытие; то же можно сказать и о журналисте, и о писателе, и об артисте.

Одно другому не мешает. Опыт комментаторов прежних времен живет как воспоминание, работа современников приходит как свежее впечатление. Два компонента взаимодействуют.

Современный комментатор не может не принимать во внимание работу диджеев. Радио сегодня слушают все: по дороге на работу, по дороге с работы, на работе, дома… Это своего рода один из новых стереотипов работы в прямом эфире. От него можно отталкиваться,