У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

детей» (ст. 81–84) заключались в праве старшего сына на двойную долю наследства; дочери — на наследство, если у нее нет братьев; молодых, желающих жениться, жаловаться на родителей, неосновательно препятствовавших браку; детей — жаловаться на жестокое обращение с ними родителей. Суд своим решением мог ограничить власть родственников и опекунов — индивидуальных и общественных (городское управление, церковная конгрегация) — распоряжаться судьбой сироты. Изложенные статьи дают представление о произволе мужей, родителей и опекунов, который царил в отношении женщин и детей, что вынудило законодателей принять меры к ограничению этого произвола.

Еще заметней эта сторона жизни колонистов в разделе «Свободы сервентов». Этих свобод было четыре (ст. 85–88). Заключались они в следующем: в праве при побеге «от тирании и жестокости своих хозяев» (!) искать защиту в доме какого-нибудь фримена; в запрещении для хозяев и их душеприказчиков передавать сервентов кому-либо более чем на год без согласия на это собрания поселка, суда или двух ассистентов; в обязательстве хозяина, изувечившего сервента побоями, отпустить его на волю, выплатив компенсацию, определенную судом (увечье, нанесенное случайно, не влекло подобного обязательства); в обязательстве хозяина «не отпускать без всего» верного и трудолюбивого сервента, отслужившего с пользой для этого хозяина причитавшийся срок в семь лет (такое обязательство отменялось, если сервент признавался нерадивым, срок его службы решением властей продлевался). То были «свободы» бесправных и закабаленных людей. Смерть хозяина сервента не освобождала последнего. Не освобождала малолетнего сервента смерть родителей, отдавших своего ребенка в услужение или учение. Свод защищал сервентов постольку, поскольку он защищал и домашних животных, предписывая кормить последних и давать им отдых, запрещая «тиранить и жестоко обращаться» с ними (ст. 92–93). Сервенты и домашние животные были необходимы хозяйству, тем более в заморской колонии.

Теперь следует привести полностью ст. 91, начало которой приводилось выше: «Среди пас никогда не будет ига рабства, крепостной зависимости или людей, содержащихся на положении пленников, если это не законные пленники, захваченные в справедливых войнах, или иностранцы, добровольно продавшие себя или проданные нам. Но и эти будут пользоваться всеми свободами и христианским обращением, которые предписаны моралью Божьего закона в Израиле для таких лиц. Это, однако, никого не освобождает от рабства (servitude)[488], присужденного властями». Так уклончиво узаконивалось рабство. В то же время ст. 43 Свода гласила, что «истинный джентльмен, или человек, равный джентльмену, не будет наказываться плетьми за исключением тех случаев, когда его вина слишком позорна, а образ жизни слишком греховен и порочен».

Итак, джентльмены, фримены, свободные колонисты, сервенты, рабы. Кроме того, имущественные градации и общественное положение в каждой из этих категорий колонистов могли сделать из фримена «человека, равного джентльмену», а из свободного колониста и сервента — «раба по присуждению властей». Как мы могли убедиться ранее и как убедимся еще раз сейчас, гражданское и имущественное неравенство сказывалось на судопроизводстве, несмотря на объявленное его беспристрастие, впрочем, нарушенное и в самой букве закона поблажкой для «джентльменов».

Нарушенное, казалось бы, в малом. Но это малое — отражение общественной организации общества, целой системы взглядов и предрассудков. Не только отражение — их выражение. Натаниэл Уорд, находившийся еще только в начале работы над составлением Свода, писал Уинтропу 22 декабря 1639 г.: «Нельзя оспаривать у народа его законных свобод. Однако вопрос ведь заключается в том, угодно ли будет Богу, если мы возбудим интерес низов к делам, право решать которые следует сохранить inter optimates penes quos est sancire leges (т. e. за аристократией, обладающей законодательной властью)».

Приводя эти строки, Паррингтон справедливо замечал, что Уорду были свойственны «ярко выраженные аристократические симпатии», что в нем «говорил юрист, протестовавший против нарушений судопроизводства, а не либерал, защищающий дело свободы». Прав был Паррингтон и тогда, когда там же заключил, что, «верный идеалам Ветхого завета», Уорд «в полном соответствии с духом теократии узаконил и ряд жесточайших установлений, извлеченных из кодекса Моисея»[489].

Соглашаясь с приведенным заключением американского ученого, мы считаем нужным подчеркнуть слова «в полном соответствии с духом теократии», ибо нас интересует не только вопрос, сколь жестоки были кары и какими идеалами руководствовался законодатель, но и вопрос о роли, которую он отводил церкви в системе общественных отношений Массачусетса. В цитировавшейся преамбуле Свода говорилось, что объявляемые и утверждаемые свободы есть залог мира и спокойствия, во-первых, церкви, а во-вторых, сообщества (государства)[490].

Из уже рассмотренных нами разделов Свода явствует, что законодательным органом и гарантом свобод являлось Общее собрание. За магистратом при этом оставались огромные полномочия. Он являлся высшей исполнительной властью. Свод не квалифицировал точно его функций (хартия определяла только основы его власти), и это расширяло возможности его влияния и маневрирования, возможности, укреплявшиеся традицией полновластия в области административной и тенденцией к регулированию церковных дел, несмотря на встречавшиеся в этом направлении трудности. Специальная статья Свода наделяла губернатора вторым голосом на случай, если голоса при решении вопросов — в собрании, суде, магистрате — разделятся поровну. Напомним, что магистрат являлся главным судебным органом. Его деятельность в этой области ограничивалась только вмешательством Общего собрания — в исключительных случаях — и точным указанием преступлений, ему неподсудных, которые карались смертной казнью.

Примечательно, что во время утверждения Свода свобод на Общем собрании депутат Хэторн, представлявший целую фракцию, настоятельно требовал введения систематизированного перечня наказаний за те или иные проступки и преступления. Члены магистрата встретили это требование в штыки. Их позицию Хэторн справедливо определил, как стремление к произволу (У, 11,49–50).

Какова же была роль церкви в общей системе общественных отношений, устанавливаемых Сводом? Кроме заботы о ней, выраженной в преамбуле, конкретно эта забота выражалась в специальной статье (ст. 95), которая именовалась «Декларация о церковных сводах, ниспосланных Господом Иисусом». Статья насчитывала 11 пунктов. Вопросам, связанным с верой и церковью, отводилось еще несколько статей. Ст. 58-я и 59-я, например, гласили: «Гражданская власть наделена полномочиями наблюдать за миром, порядком и христианскими правилами, соблюдаемыми каждой церковью в соответствии с Его словом, но гражданским, а не церковным путем»; «гражданская власть наделена полномочиями и свободой в отношении члена церкви в области гражданского права, по не имеет полномочий касаться церковных отношений, служб или интересов».

Статья 95 рядом пунктов подтверждала конгрегационалистский принцип построения церквей, состоявших из людей, которые придерживаются «ортодоксальных суждений». Пункты 5 и 11 предоставляли священникам право на проведение совещаний по церковным вопросам, в частности «для устранения заблуждений и нарушений, могущих возникнуть и распространиться в какой-либо из церквей». Иначе говоря, не называя этого, Свод легализировал местные и общеколониальные синоды. Компетенция их, однако, в силу подтвержденного принципа конгрегационализма, ограничивалась принятием рекомендательных постановлений.

Чрезвычайно важно отметить,