Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

24 (воскресенье)

Как-то проспал, темная погода, был голоден, вообще не в духе. Приехал Деникэ из Омска, рассказывал о Сергее, Мошковых и вообще об общих близких людях. Вечером сидели дома. Юр. все рисовал эротические рисунки, а я читал; рано, рано лег спать. Когда же по настоящему-то жить?

25 (понед.)

Чудесная погода. Встали рано, но, во-первых, деньги у нас все вышли, во-вторых, из-за карточек была стычка с мамашей. В отделе насчет гонорара как-то безнадежно. И карточки меня томят. Звонил Клеопатре – нет ее. К нам же явился Милашевский. Играли «Забаву дев»24. Юр. волновался радостно. И рисовал потом. Тепло спать. Вообще-то ничего хотя не знаю, что будет завтра и вообще впереди.

26 (вторник)

Какая мягкая погода, какой снег, солнышко! день или веселый, или домашний, или благочестивый. Ни одно теперь невозможно, все отлетело Бог весть куда! Ходили на Мильонную. Разные люди там. Нанесли, но денег у нас нет даже на завтра, для дров. Выходили за сладким в Дом. Сидел Сторицын и Мандельштам25. Ирецкий зовет в четверг условливаться насчет поездки, будто бы это в воскресенье. Как я поеду! Но из-за денег нужно. Зашли к Ховину. Там Блохи, веселые, отобрали книжечек. С дневником ничего не вышло: недостаточно общественно и, м<ожет> б<ыть>, недостаточно реакционно26. Встретили Н. Д. Чичерину, нашла, что я очень постарел, и даже сказала это. Была с Юл<ией> Алекс<сандровной>, звала сегодня. Мне очень не хотелось, чтобы не приходил <sic!> Денике. Он и не пришел. Вечером выходили просто пройтись. Тихо, снег лежит, луна через тучи. Зачем, зачем это противоестественное состояние! Сидели дома. Юр. рисовал.

27 (среда)

Кажется, приходится ехать. Ирец<кий> вытребовал трудов<ую> книгу, но самого его не было. В отделе Елиз<авета> Ив<ановна> таинственно, как сводница, сообщала, что Кузнецов кланяется мне, хочет меня видеть и взял мой адрес. Беленсон опять со своим «Милиционером». Говорит, что и Ахматова не устояла. Ее дело27. В Доме лит<ераторов>. Сторицын сплетничает, что Канкарович волнуется, так как, мол, Волконский ему сказал, что «Алексей» – 2-й сорт. Сидели Войтинская с девочкой, Саня, принесший мне Massinger’а и Dryuden’а, еще кто-то. Пошли к Иде Влад<имировне>. Погода очень мягкая. Жаль, что сорвалось с оперой и дневником. Затопили печку, через 20 мин<ут> 20º. Мило было и очень интересно. Все-таки я не понимаю Сашеньки. Юр. все рисует и очень успел в эти даже несколько дней. Пили опять дома чай и наелись очень.

3.000 <р.>

28 (четверг)

Юр. всю ночь прорисовал очень хорошо. Пил чай у стола, потом лег. Насилу его добудился идти к Войтинской. Мамаша увлечена дровами. Погода прекрасна, но идут грозящие холода. Войтинская сидит на кровати без особенного charme’а. Девочка, конечно, очень мила. Дали нам отличную тетрадку. Дома мамаша устроила самовар, но еды я не дождался. Побежал в Дом. Беседовал с Гумилевым. В воскресенье едем. Мне очень страшно. И скучно будет без Юр. Бежал долго. Нашел на лестнице Милашевского, а в комнате уже Пумпянского. Забегал Берлин звать в «союз»28. У нас было довольно уютно, но холодно. Читал я. Совсем собрался спать, как прибежали Рождественский и Берлин. Пошел все-таки. Луна светит, скользко. Берегли меня, как старца. В кухне спит матрос. Уставлен буфет, хороший, но дорогой. У печки все сидят. Маленькая цыганка, со странным личиком и огромной гитарой. В черном, гладко, гладко зачесанная, в зелен<ым> шарфом <так>. Мила, но петь еще не умеет. Детски смеется. Большая прелесть. Гумилеву говорит «ты»: «Ты спишь, что ли?» Хмурится и слегка третирует. Что это: роман, «Пушкинианство»? О чем они говорят29. Нелепые поэты робко и вяло сидели, думая, вероятно, о своей поэтичности, бескровно, по-«аполлоновски». Маленькая увядала и томилась. Радлова старалась согреть атмосферу, хлопала и обласкивала цыганочку; та не то была благодарна, не то обижена. Да, раньше Гарднер читал какую-то гадость про гонококки и гонорею30. Кого удивлял? Какой бестактный и бездарный болван! Луна светит. Юр. спит под лампой. Денег, конечно, нам не хватит. Как я сделаюсь и как поеду? Боюсь почему-то наступающих холодов.

15.000 <р.>

29 (пятница)

Что же было? вечером были у Оленьки. Очень мирно и хорошо.

30 (суббота)

Юр. ходил на Николаевскую. Был Сашенька у нас. Я побежал на Мильонную, но там не работают. Вечером был у нас Папаригопуло, потом пошли мы на Шпалерную. Там все читали нам и кормили пирогом. Звали Юр. без меня31.

10.000<р.>

31 (воскресенье)

Ночью все капризничал с Юр. милым, будто и не уезжаю. Проспали. Не поспели напиться чаю, пришли сказать, что едем в 2 ½. Торопился ужасно. Мамаша испекла лепешек. Юр. меня снаряжал. Пошли в Дом. Обедали на прощанье. Господи, Юр. и мамаша так и не устроены. И как без меня будут? Юр. проводил меня только до угла Надежд<инской> и Бассейной. Гумилев в дохе, Грушко шла с нами. Ехать удобно, тепло и просторно. Выехали. Свету не было. Гум очень мил, но надоел мне акмеизмом32. Все видел во сне маленькими, как в обратную сторону бинокля: Юр. маленького и Верон<ику> Карл<овну>. Она в зеленой юбке, черной безрукавке и белом чепчике. Говорит плачуще: «Ну, цо ту робить? М<ихаил> А<лексеевич> уехал». Комната освещена солнцем и очень холодно.

Ноябрь 1920

1 (понед.)

Я давно не видел полей и снега. Когда утром за Тверью, увидел солнце, синее небо и белые равнины, хотелось кричать от восторга. Люди закутаны и будто нормальны. Очень хотелось пить, хотел даже выйти поесть снега. Стояли в поле часов пять, т. к. перед нами сломался электрический поезд. В Москве очаровательная погода, много народа, есть еда, не видно красноармейцев, арестованных людей с мешками, и торгуют. Никто нас не встретил. Поплелись в Лито1. Встретили Дмитриева, ставит с Мейерхольдом «Зори»2. В Лито Шихман тоже ушел, оставя записку, что во «Дворце искусства»3 приготовлены нам комнаты. Брюсов, высокий, побелел, поседел, в полушубке, стройный и марциальный, по-прежнему волнующе рокочет, опуская глаза. Молодой поэт Буданцев стрижен в скобку, вроде служки при нем. Пошли в столовую Онуфриевой. Встретили Оцупа. Во «Двор<ец> искусств» ужасная даль. Дом, по преданию, Ростовых из «Войны и Мира». Прелестный особняк. Заходим. Комнат никаких, постелей тоже. Пьяный Рукавишников трясет бородой и хотел одного положить с Держановским, другого в черную комнату, с черным потолком, без электричества, с дымной печкой. Но когда ее открыли, там обнаружил<ся> Пильняк с дамой. В подвале, в чаду кухни грязная сырая столовая, бродят Л. Гуревич, Софья Ис. Шереметьевск<ая>, Ивнев. – Ужасно. В Институте