Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

теорию родословного древа, нашедшую свое классическое выражение в работах А. Шлейхера[489] и его многочисленных последователей. В то же время в этой двойственности сказалась попытка компромиссного решения вопроса, стремление ряда исследователей сохранить традиционные приемы установления языкового родства, согласовав их с новыми методами лингвистического анализа, все более интенсивно внедряемыми в индоевропейское сравнительное языкознание. В связи с этим некоторые исследователи предлагают уточнить само понятие генетического языкового родства.

Так, Дж. Гринберг выдвигает три главных метода классификации языков:

1) генетический,

2) типологический,

3) ареальный[490].

Однако данное членение, с большими одобрениями воспринятое и узаконенное в современном языкознании Р.О. Якобсоном[491], далеко не является безукоризненным. Как уже неоднократно отмечалось мною[492], ареальный критерий лишь дополняет, уточняет методику генетической и типологической классификации языков, являясь их составной частью, но он не противопоставлен как особая, самостоятельная лингвистическая процедура генетической и типологической характеристике языков. В уточнении и, в известном смысле, в пересмотре нуждается также понятие «языкового сродства». Термин «сродство» (Affinität) был впервые предложен А. Поттом[493], который высказывал сожаление по поводу того, что языковеды не всегда проводят различие между близостью языков, основанной на кровном родстве (Sprachkonsanguineität), и сродством языков, что является не чем иным, как усвоением чужих языковых элементов и что следует рассматривать как смешанное образование. И. Кноблох[494], опираясь на Э. Швицера[495], определяет сродство как языковое родство типологического или культурного характера, или как обусловленное контактом. Г. Шухардт, как известно, не принимал понятия языкового сродства (elementare Sprachverwandtschaft), поскольку он полагал, что между языковым сродством и генетическим родством по сути дела нет различий[496]. Вряд ли стоит специально оговаривать, что данное положение Г. Шухардта явилось логическим следствием его весьма одностороннего и гипертрофированного учения о смешанном характере всех языков мира. Однако суть дела не только в этом.

Гораздо более существенным оказывается то, что генетическое родство, как будет более подробно раскрыто ниже, обязательно предполагает наличие известной совокупности конститутивных единиц разных уровней языка, тождественных (или модифицированных строго в соответствии с действующими в данной языковой семье законами) как в плане выражения, так и в плане содержания у всех или большинства членов данной языковой семьи, могущих быть возведенными к исходному или праязыковому состоянию. Что касается языкового сродства, то здесь речь может идти о наличии известной совокупности общих структурных черт у языков определенного ареала, общих лишь в плане содержания, что делает невозможным и просто бессмысленным возведение этих общих структурных признаков к какому-либо исходному состоянию. Следовательно, так называемое языковое сродство не имеет ничего общего с языковым родством, основанном на критериях генетического порядка, и поэтому логически неоправдано определение языкового сродства как языкового родства типологического или культурного характера[497] (см. об этом выше). В этом плане таким же неоправданным представляется обозначение «типологическое родство языков» у Л. Ельмслева[498]. При типологическом сопоставлении языков разных систем исследователь имеет дело с установлением и определением наличия / отсутствия однотипной структуры или типологического тождества в языках, подлежащих сравнению[499]. Таким образом, понятие языкового родства, основанное на критериях генетического порядка, противополагается типологической характеристике языков или языковой типологии[500].

Поскольку генетические критерии противополагаются типологическим критериям, возникает вопрос об их соотношении, об их удельном весе в решении комплекса проблем, связанных с генеалогической классификацией языков. Как уже отмечалось выше, в работах ряда исследователей обозначилась более или менее явно выраженная тенденция дополнять типологическими критериями генетические критерии определения языкового родства, а иные из исследователей идут так далеко, что предлагают вообще отказаться от понятия генетического родства языков, от понятия, исходного для группы родственных языков состояния или праязыка, вводя вместо этих понятий учение о языковых контактах и языковых союзах[501]. В свете этих контроверз представляется вполне уместным более детальное рассмотрение данного комплекса проблем. Так как идея языкового союза была впервые выдвинута Н.С. Трубецким, а понятие балканского языкового союза было обосновано К. Сандфельдом, то прежде всего рассмотрим концепцию данных исследователей. Н.С. Трубецкой в своей работе «Мысли об индоевропейской проблеме», как известно, исходил из того, что

«предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших „ветвей“ индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка путем чисто дивергентной эволюции»[502].

В другом месте той же работы автор подчеркивал, что

«понятие „языкового семейства“ отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка»[503].

Большой теоретический и познавательный интерес представляют соображения, заставляющие Н.С. Трубецкого отказаться от понятия праязыка и заменить учение о семье индоевропейских языков, образовавшейся в результате распада общеиндоевропейского языка или праязыка, учением об индоевропейском языковом союзе. Н.С. Трубецкой полагает, что презумпция индоевропейского праязыка противоречит тому факту, что

«мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков»[504].

Аргументация поразительно беспомощная! Бесспорно, что, опускаясь в глубь веков, мы находим множество индоевропейских языков. Но разве нужно доказывать, что индоевропеист может дойти лишь до сравнительно небольшой временнóй глубины (II тысячелетие до н.э.), в то время как между существованием индоевропейского праязыка и древнейшими памятниками на отдельных индоевропейских языках лежит ничем не заполнимая пропасть в несколько тысячелетий. Нужно не доказывать наличие множества индоевропейских языков в древности, а объяснить, почему при углублении хронологического среза индоевропейские языки бесспорно обнаруживают все большее и большее материальное и формальное сходство (т.е. лингвистическое расстояние от древнеперсидского до древнеиндийского меньше, чем расстояние от современного персидского до хинди или маратхи), в то время как по отношению к современному состоянию индоевропейских языков их различия все более возрастают. Этот бесспорный факт, мимо которого не может пройти ни один исследователь, находит свое логически единственно оправданное объяснение только в гипотезе индоевропейского праязыка или общего исходного состояния. Никакое другое объяснение, помимо праязыка, не может рассматриваться как удовлетворительное, ибо соображения географического и культурного контактирования, на которые в данном случае обычно ссылаются В. Пизани, Дж. Девото и некоторые другие итальянские языковеды, оказываются совершенно беспочвенными пред тем обстоятельством, что возрастание материального и формального сходства у группы родственных языков по мере углубления хронологического среза наблюдается в истории индоевропейских, семитских, финно-угорских, тюркских и других языков. Данную закономерность следует вообще рассматривать как одну из универсалий диахронической лингвистики.

Касаясь проблемы материальных и формальных соответствий в группе родственных языков, Н.С. Трубецкой и в данном случае полагает, что

«для объяснения закономерности звуковых соответствий вовсе не надо прибегать к