Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

Автор далее продолжает:

«В данном случае речь идет о дву- и многоязычных связях между соседствующими и отчасти смешанными народностями, между господами и угнетенными, т.е. о горизонтальных и вертикальных связях, что имело следствием возникновение нового языка, четко отличающегося от тех трех языков, элементы которых он вобрал в себя»[521].

Весь ход рассуждений В. Пизани представляется мне ошибочным. Английский язык был и бесспорно остается германским языком именно потому, что продолжает сохраняться его лингвистическая традиция, именно потому, что возможно установить тождество его элементов в древнеанглийском и в современном английском языке, потому что продолжает поддерживаться непрерывность его развития. Именно это дает исследователю возможность отождествить тексты английского языка, относящиеся к разным периодам его истории, и признать в них отражение одного и того же языка. Можно доказать принадлежность английского языка к германским языкам и другим способом: реконструкция любого текста из средне- или новоанглийского периода всегда приведет по меньшей мере к древнеанглийскому состоянию, что по определению относится к германским языкам, в то время как данная реконструкция никогда не приведет к исходному романскому состоянию. Неправильно утверждение В. Пизани, что структура английского языка романская, а не германская: все приводимые автором явления (см. их перечень выше) в равной степени относятся и к таким германским языкам, как шведский и норвежский, в принадлежности которых к германским языкам не сомневается и сам В. Пизани; все эти явления объясняются (и это уже давно сделано!) на основе внутреннего развития самих германских языков, что избавляет от необходимости обращаться за их объяснениями к романским языкам. Английскую модель числительного twenty five вместо five and twenty В. Пизани объясняет как возникшую по романским образцам. Между тем в современном исландском языке мы находим ту же модель, что и в английском: tuttugu og fimm. Та же модель представлена и в шведском языке, однако нет никаких оснований объяснять исландскую или шведскую модель числительного как романскую модель, перенесенную на германскую почву. Этот частный пример, как и некоторые другие, не подтверждает общих положений В. Пизани.

Таким образом, мы приходим к выводу, что стабилизация определенного языкового союза не приводит и не может привести к возникновению новых языков с новым структурным обликом, совершенно отличным от предшествующих этапов развития языков, втянутых в данный языковой союз. Теперь еще раз обратимся к цитированному выше положению Н.С. Трубецкого о том, что индоевропейская языковая общность, следовательно, новый языковой тип образовались в результате вхождения различных неродственных языков в определенный языковой союз, где они благодаря контактам и взаимовлияниям постепенно настолько сблизились, что образовали языковое единство. Вышеизложенные соображения заставляют отвергнуть это объяснение. Единство индоевропейских языков покоится только на их происхождении из общего источника – общеиндоевропейского языка или праязыка. Ни концепция языковых союзов, ни соображения, почерпнутые из общей типологии языка, не смогут поколебать это фундаментальное положение. Вплоть до настоящего времени сохраняют свою полную действенную силу известные положения Ф. Энгельса:

«На примере североамериканских индейцев мы видим, как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства…»

И еще одно положение:

«Общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения»[522].

Говоря о контактах и взаимовлияниях как своего рода ферменте для образования нового языкового единства, Н.С. Трубецкой совершенно не касается вопроса, имеющего решающее значение для проблемы формирования индоевропейской языковой общности, именно того, возможно ли вообще даже при самых длительных и интенсивных контактах и взаимовлияниях без обращения к общему источнику или праязыку создание весьма значительной совокупности общих всем или большинству индоевропейских языков формативов. На примере балканского языкового союза можно было убедиться в том, что стабилизация определенного языкового союза может привести к появлению некоторого количества общих структурных признаков, уже заложенных в одном из языков, входящих в данный союз и затем распространяющихся и на другие языки, но это не приводит к созданию определенной совокупности формативов или особой парадигматики. Как раз это имеет место в истории индоевропейских языков. Помимо обязательного наличия строгих фонетических корреспонденций между отдельными индоевропейскими языками, носящими глобальный характер, ибо они охватывают все подсистемы – гласные, согласные и сонанты, – что не имеет и не может иметь места при стабилизации языкового союза, индоевропейская языковая общность характеризуется наличием не менее жестких парадигматических корреспонденций, что может быть объяснено лишь на основе возведения данных корреспонденций к общему источнику или праязыку и на что справедливо обращает внимание П. Тиме[523], отмечая, например, что др.-инд. ávis ‘овца’ не только соответствует греч. οις с тем же значением, но, что гораздо важнее, др.-инд. род. п. ед. ч. avyas, парадигматически (i-основа) поддержанное лишь др.-инд. arís ‘чужеземец’ – aryás, полностью соответствует греч. род. п. ед. ч. οιος. Та же картина наблюдается и в парадигме u-основ: др.-инд. mádhu- ‘сладкий, медовый напиток’, род. п. ед. ч. mádhvas; греч. γονυ ‘колено’, род. п. ед. ч. γονατος, но греч. эпич. γουνος < *γονορς[524] (где приводится большое количество весьма инструктивных парадигматических корреспонденций).

Все эти соображения позволяют со всей определенностью утверждать, что единство индоевропейских языков является следствием их общего происхождения из индоевропейского праязыка и концепция языковых союзов не снимает и не в состоянии элиминировать эту общность, основанную на критериях генетического порядка[525]. В таком случае вполне уместно поставить вопрос о том, какой удельный вес имеют типологические критерии при решении вопроса о языковом родстве. До известной степени прав К.Х. Шмидт[526], который полагает, что типологические критерии лишь дополняют, уточняют и расширяют выводы, к которым приходит сравнительно-историческое языкознание.

В одном отношении типологические критерии могут внести существенный корректив в решение вопроса о степени родства между отдельными языками, принадлежащими к одному языковому семейству, а также в решение вопроса о путях вычленения из первоначального языкового единства отдельных ареалов и самостоятельных языков, именно в том случае, когда речь может идти о конвергентности языкового развития, что имеет принципиальное значение для определения архаизмов и инноваций, а также для установления относительной хронологии различных процессов, протекающих неравномерно в различных языках одного семейства. Именно типологические критерии помогают прояснить вопрос, в какой мере явления разных уровней языка, представленные в языках одной семьи, можно возвести к исходному состоянию, т.е. в какой мере