Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

При этом Н.С. Трубецкой указывает на наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинских языках и ссылается на П. Кречмера, который исходил из того, что между понятием языкового родства и заимствования существует только хронологическое различие. Следует признать и данную аргументацию совершенно неудовлетворительной. Прежде всего приходится со всей определенностью подчеркнуть, что наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинских языках говорят о том, что исследователь имеет дело в западнофинских языках именно с заимствованиями, а не исконными словами: те и другие четко противопоставлены друг другу. Консонантизм и вокализм славянских заимствований в западнофинских языках может пролить свет на древнейшую историю как финно-угорского, так и славянского фонологического строя; данные этих языков используются для построения относительной хронологии ряда фонологических процессов в славянских и в западнофинских языках, но вышеупомянутые языковые соответствия возможны, и они получают осмысленную интерпретацию лишь при допущении как славянского, так и западнофинского исходного состояния, т.е. они доказывают противоположное тому, что выдвигал и на чем настаивал Трубецкой[506].

Сам автор подчеркивал в своей работе, что

«слова, проникшие из одного индоевропейского языка в другой после известного звукового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной»[507].

Это бесспорно правильно, но это положение лучше всего свидетельствует о том, что при установлении звуковых корреспонденций между отдельными индоевропейскими языками проводится всякий раз жесткое различие между исконным корнесловом и заимствованиями, а это оказывается возможным лишь при допущении индоевропейского исходного состояния или праязыка.

Все вышесказанное заставляет исследователя при построении сравнительной грамматики группы родственных языков исходить именно из общего для данной группы языков состояния или праязыка. Трубецкой на основании рассмотренных выше аргументов приходит к противоположному выводу:

«Таким образом, нет собственно никакого основания, заставляющего предполагать единый индоевропейский праязык, из которого якобы развились все индоевропейские языки»[508].

Далее Трубецкой набрасывает картину становления индоевропейской семьи языков:

«С таким же основанием можно предполагать и обратную картину развития, т.е. предполагать, что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря постоянному контакту, взаимным влияниям и заимствованиям значительно сблизились друг с другом, однако без того, чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие»[509].

Эти мысли Трубецкого перекликаются с положениями итальянских лингвистов, исходящих из того, что черты сходства между отдельными индоевропейскими языками – более позднее явление, а различия между ними – древнее явление. Так, В. Пизани полагает, что следствием контактирования двух групп италийских языков – оскско-умбрских и латинского – явилось то, что латинский и оскско-умбрские сблизились, и это привело к образованию общих двум группам инноваций. Следовательно, заключает В. Пизани, общность латинского и оскско-умбрских языков восходит не к мнимому италийскому праязыку, а к италийскому языковому союзу, связь между членами которого была более тесной, чем то наблюдалось в балканском языковом союзе. На более раннем этапе развития оскско-умбрские языки входили в состав иного языкового союза, который В. Пизани локализует в Македонии и Фракии и к которому относились предшественники эолийцев, осков, умбров, фригийцев, армян и в известной мере кельтов[510]. Таким образом, Трубецкой, как и итальянские лингвисты, особенно Дж. Девото и В. Пизани, противопоставляет праязыковым реконструкциям, утвержденным в индоевропейском сравнительном языкознании, основанным на обязательном допущении генетического родства сравниваемых языков, концепцию языковых союзов с характерным для них конвергентным путем развития, следствием чего является постулат, что черты общности индоевропейских языков – явление вторичное, позднейшее, а черты различия индоевропейских языков – явление древнее и исконное. Остается доказать, что индоевропейские языки, индоевропейский структурный тип образовались вследствие вхождения неродственных различных языков в определенный языковой союз, в котором постепенно сплавлялись, благодаря постоянным контактам и взаимным влияниям, гетерогенные элементы, приводя в результате к их нивелировке и унификации. Существуют ли основания для подобного предположения? Для ответа на данный вопрос обратимся к балканскому языковому союзу, как это было описано Кр. Сандфельдом[511].

Указывая на языковую общность ряда языков, входящих в балканский языковый союз, Кр. Сандфельд прежде всего расчленяет весь относящийся сюда материал на три группы:

I. Заимствования;

II. Нелексические соответствия между отдельными балканскими языками;

III. Нелексические соответствия, охватывающие все балканские языки.

Именно явления этой последней группы следует рассматривать как характерные признаки балканского языкового союза.

Сюда относятся:

1) постпозитивный член;

2) элиминирование инфинитива;

3) образование категории будущего времени;

4) синкретизм родительного и дательного падежей;

5) антиципация личного местоимения;

6) плеонастическое употребление винительного падежа;

7) некоторые особенности образования числительных;

8) синтаксические и фразеологические особенности[512].

Как полагает Кр. Сандфельд, весьма существенным для формирования балканского языкового союза было то, что одному из языков, входящих в данный союз, именно греческому, принадлежала доминирующая роль, или, в иных терминах, в балканском языковом союзе греческий язык являлся языком-эталоном. В последнее время в работах балканистов замечается постепенный отход от этой точки зрения Кр. Сандфельда, причем обычно подчеркивается, что в формировании балканского языкового союза ведущая роль принадлежала не греческому языку, а прежде всего языковой интерференции и языковому смешению, а также мощным влияниям, исходившим от греческого койне, народной латыни и славянских языков[513]. Последнее обстоятельство в известной мере предопределяет решение вопроса о terminus post quem в формировании балканского языкового союза. Кр. Сандфельд оставлял в принципе данный вопрос открытым, подчеркивая:

«Трудно высказать определенное суждение по вопросу о том, к какой эпохе восходит балканская языковая общность»[514],

однако он все же указывал на то, что многие из балканизмов относятся к эпохе не ранее X в. н.э., а некоторые из них возникли, возможно, и несколько раньше[515]. Во всяком случае, возникновение балканского языкового союза относится самое раннее к первым векам н.э., ибо до этого времени вообще не могла идти речь об интерференции со стороны народной латыни и славянских языков.

Данное соображение хронологического порядка заставляет усомниться в справедливости положения, высказываемого в коллективной монографии «Общее языкознание».

«Любопытно, что перечисленные черты в той или иной мере разделяет и армянский язык, что как будто говорит в пользу фригийской гипотезы его происхождения, указывающей в конечном счете на Балканы»[516].

Не говоря уже о том, что гипотеза о фригийском происхождении армянского языка является весьма спорной, не может подлежать сомнению, что в III – I вв. до н.э. армяне уже находились на Кавказе, следовательно, если признать,