Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Назар пошел к дверям, на ходу снимая куртку, повесил ее в шкаф и поднял пакеты:

– Как вы смотрите на мужской ужин, Эвридика Васильевна?

– Вообще-то мы договаривались, что готовить будем мы с Маней, Назар Георгиевич.

– О-о-о. Ох уж эти женские обещания. Они как ветер. Не поймаешь, не удержишь, – рассмеялся Назар, и я не смогла удержать улыбки.

– Прямо так уж и ветер, Назар?

– Да-да, – кивнул он в ответ и начал доставать покупки. – Тем более, я уже все купил.

– Нет, ну раз вы настаиваете…

– Очень настаиваю, Эвридика Васильевна. Сегодня у нас в меню мясо с грибами и помидором под сырной шапкой, – важно произнес Назар, показывая кусок свинины, – салат, – моему вниманию предоставили два пакета с помидорами и огурцами, – а на десерт… слабость романтичных натур.

На столе появилось два больших бокса с крупной клубникой, а на губах Назара интригующая улыбка:

– Надеюсь, Эвридика Васильевна, вы романтичная девушка?

– А как вы думаете, Назар Георгиевич? – смутилась я.

– Думаю, да. Романтичная и немного голодная. Поэтому, – он щёлкнул пальцами, разворачиваясь ко мне спиной с оставшимся пакетом, – это надо срочно исправить.

Сполоснув руки, Назар достал из ящика тарелку и что-то в нее переложил, закрывая от меня ее содержимое.

– Нет-нет-нет, Эвридика Васильевна. Вы мне дали добро. Проявите немного терпения, – улыбнулся, повернув голову, и быстро застучал ножом. – Здесь нет ничего особенного.

– Поэтому, вы, Назар Георгиевич, решили меня поинтриговать?

– О да! Обожаю интриговать, Эвридика Васильевна. Так. Ещё секунду. Будьте добры, закройте глаза, – попросил Назар, и я выполнила его просьбу, улыбаясь от уха до уха. – Благодарю. Теперь, если позволите, – он взял мою ладонь, разворачивая ее, и опустил на нее тарелку. – Прошу.

Я приоткрыла один глаз и захохотала, увидев творог и выложенную банановыми кружками рожицу.

– Ну, как минимум, настроение мы вам подняли, – негромко произнес Назар и протянул мне ложку. – Прошу, Эвридика Васильевна, – улыбнулся уголками губ, когда я взяла ее в руки, и уже шепотом добавил. – И сейчас по законам жанра, романтичная натура зардеется от смущения…

Зарделась. Только совсем не от смущения, хотя и оно стало одной из причин вспыхнувшего на щеках и сдающего меня с потрохами румянца. Смущение… Да, оно было, но, если быть честной, то романтичная натура зарделась от близости улыбающихся губ и переливающихся медово-солнечным глаз. Она вспыхнула от все нарастающего желания прикоснуться к смягчившимся скулам, поправить непослушные пряди челки, запутаться пальцами в волосах и ощутить как дыхание опалит губы, вдыхающие бархатное звучание голоса. Я чувствовала, как щеки вспыхнули огнем. Следом за ними уши, а дальше горло, грудь, живот… И захотелось закрыть глаза, сделать вдох и поцеловать самой, но в лёгких не осталось места, чтобы вместить даже самый крохотный глоток воздуха. Выдохнуть. Почувствовать как дрожат изголодавшиеся по нежности и ласке губы. Увидеть как безграничен их океан внутри карих глаз, себя в нем, окружённую медовыми сполохами. И испугаться. Сглотнуть, проталкивая обратно тихий стон, сморгнуть неисчезающее марево и еле слышным шепотом, запинаясь, выдавить:

– По закону жанра… клубнику…

– Романтичным натурам подают со сливками, – закончил за меня Назар. Протянул ладонь к моим волосам, завел их за пылающее ухо, касаясь его едва уловимым прикосновением. – Я знаю, Эва. Знаю.

Пропущенная между пальцев прядь, а мои губы ловят тихий, задушенный выдох. И в нем вибрирующей хрипоты едва ли не больше чем воздуха.

– Эва…

Закрыв глаза, киваю. Не знаю на что, не знаю зачем. Пусть будет «да», ведь кроме него уже не может быть других ответов. «Да» – на каждое прикосновение. «Да» – на каждый поцелуй…

«Мама-а-а!!!»

Я замираю, чтобы не спугнуть приблизившийся к моим губам палец. Он, словно кисть художника, скользнул вдоль щеки и застыл, замер над губами на ещё один хрипящий выдох. Чтобы неторопливо очертить их контур, не касаясь, и испариться рывком, оставляя после себя приятное покалывание и пьянящий голову туман, сквозь который едва услышала надсадное дыхание и хрипящее:

– Наверное… стоит заняться мясом… Поешь, Эва… Васильевна.

В каждом его движении гудящее, зашкалившее на пределе напряжение и звенящая перетянутыми струнами война. С самим собой. Мне достаточно увидеть краем глаза как Назар сжимает молоток, которым отбивает нарезанное кусками мясо, чтобы пугливо отвести взгляд, уткнуться в тарелку и снова подцепить кончиком ложки творог. Удар, удар, удар. Каждый с чвакающим звуком, злой и раздраженный. Слева от разделочной доски комок – откинутая порваная, превращенная в лохмотья отбивная. Рядом, на тарелке, другие, расплющенные немного меньше, но тоже с какой-то нечеловеческой, животной жестокостью. Будто куски мяса в чем-то виноваты, а Назар, как судья и палач, берет следующий и выносит ему приговор: «Виновен. Казнить!» Без разбирательств, слушаний, присяжных…

Доев творог, никак не могу решить как поступить с тарелкой. В голове лихорадит от панического: «Поставь на столик и не отсвечивай! Только не брякни ложкой, дура!», а сердце… Оно молотит, бьется в грудную клетку, подталкивает встать, подойти, обнять. Наплевать на пугливые мысли и не прятаться. Шагнуть в эпицентр ада, чтобы ему стало легче.

– А тарелка? К-к-куда поставить?

– Да сдалась тебе эта тарелка! Иди! Иди, кому говорю!!!

Босиком по теплому облачному полу. Не дыша. На цыпочках. Чувствуя, как все отчетливее трещит воздух и явственнее слышен рокот перекатывающейся внутри Назара грозы.

«Обнять… обнять… обнять…»

Одновременно страшно, стыдно и непреодолимо. Он – магнит, и меня тянет к нему. Тянет к его улыбке, задумчивому взгляду, непослушным волосам… Даже к рычащей злости… тянет. Только тарелка в руках… Опускаю ее на стол, не издав ни звука, делаю шаг, поднимаю ладонь. В голове – истеричные визги паники, в сердце – тихое «да». Подушечки пальцев пришпаривает сквозь ткань футболки. Стоя вплотную к Назару, тронув его за плечо, уже поздно отступать. Поднявшаяся для удара рука с молотком замирает, а ладонь второй, собиравшаяся скрошить в пыль столешницу, смещается к ее краю, будто ищет опору.

– М-может… я помогу?

Безумно долгая секунда тишины и едва заметный кивок. Вот только я, увидев ответ, никак не уберу руку. Стою, уже боясь разорвать это прикосновение раньше, чем Назару станет легче. Дышу через раз, чувствуя как закаменевшие мышцы медленно перестают гудеть, а гулкие удары сердца, бьющие куда-то внутрь меня, становятся спокойнее.

– Спасибо, Эва.

Кажется, квартиру захватили тишина и аромат крепкого кофе, сваренного Назаром после того как мясо отправилось в духовку. Маленький бонус, что-то вроде награды за удачную совместную готовку. Я пью мелкими глотками, обхватив широкую кружку ладонями. Жмурюсь от тихого счастья, заполнившего меня под самую маковку, из-под ресниц смотрю на сидящего напротив Назара и пачку сигарет в его руке. Он крутит ее в пальцах, постукивая о столешницу, задумчиво смотрит на мои ладони и опускает взгляд на свою кружку, из которой пригубил лишь раз. Поворачивает на блюдце, приподняв на мгновение, снова смотрит на мои ладони и откладывает сигареты в сторону, улыбнувшись своим мыслям.

– Подожди, Эва.

Назар идет к холодильнику, достает из него баллончик со взбитыми сливками, трясет его и, улыбаясь уголками губ, накрывает мой кофе высокой воздушной белой шапкой.

– Попробуй так.

И я, повернувшись на стуле, чтобы оказаться лицом к Назару, поднимаю кружку, делаю из нее глоток, а дальше вспыхиваю от восхищения в его взгляде и взметнувшейся, но застывшей на полпути к моим губам руки.

– Еще… пожалуйста.

Хрипящая просьба, после которой на затылке не остаётся свободного от мурашек места. Я делаю глоток, за ним второй и замираю с поднесенной ко рту кружкой, увидев полыхающие огнем глаза. Как под гипнозом не могу отвести от них взгляд, проваливаясь с головой в медовый омут. Нет ничего вокруг. Везде эти сполохи. Лишь на краю зрения сжавшиеся кулаки и вздувшиеся на руках Назара вены. Еле заметное движение головы, резкое, будто спазм, и замедленное до безумия руки. Не разрывая взгляда, Назар отводит кружку в сторону и проводит по моим губам большим пальцем, смазывая с них остатки сливок. Выдох. Сперва мой, срывающийся. Следом