Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

Он крутил ручку настройки, прислушиваясь к шороху и треску, пока наконец не поймал какую-то зарубежную волну.

Сквозь глушилки и постоянную статику пробивался «Led Zeppelin — Friends». Мы уселись на диване и какое-то время просто молча слушали. Вроде бы ничего особенного, а всё равно каждый раз, когда удавалось поймать такую музыку, я испытывал странное чувство. Будто на несколько минут снова заглядывал в привычный мир, который остался где-то очень далеко.

Старшее поколение мужчин тем временем то и дело выбегало на лестничную клетку «покурить». Правда, у меня быстро появились серьёзные подозрения, что одним табачным дымом дело там не ограничивается. После каждого такого перекура и отец, и дядя Игорь, и дядя Володя возвращались с подозрительно довольными физиономиями и раскрасневшимися щеками.

«Наверняка вовсю уже репетируют встречу Нового года», — подумалось мне.

А женщины под руководством мамы и бабушки колдовали у плиты: что-то резали, раскладывали по тарелкам, доставали из холодильника запасы и периодически громко смеялись.

Сразу после программы «Время» мама вошла в большую комнату, где мужчины как раз смотрели какой-то фильм, и без лишних разговоров скомандовала:

— Мужики, давайте столы ставьте. Пора уже накрывать.

Нам с Мишкой тоже досталась работа. Мама отправила нас на пятый этаж к соседке тёте Маше за тремя табуретками — посадочных мест на такую ораву у нас катастрофически не хватало.

Мы мигом смотались, притащили мебель, и когда я уже собирался вернуться к себе, мама подозвала меня поближе и тихонько шепнула на ухо:

— Лёш, а ты почему маму Тани к нам не пригласил? Она же там совсем одна. В пустой квартире такой праздник встречать будет. Нехорошо это как-то. Да и познакомиться с ней было бы неплохо.

Идея мне сразу понравилась.

Я быстро переадресовал Таньке мамины слова про одиночество и начал уговаривать позвать её мать к нам. К счастью, выходить на мороз не пришлось. Таня позвонила по нашему домашнему телефону соседке, та пригласила её маму к аппарату, и после минут десяти уговоров Танька всё-таки сумела убедить её прийти.

Адрес, само собой, она продиктовала, а я, как и обещал, спустился и встретил будущую тёщу прямо у подъезда.

В итоге за полчаса до боя курантов вся наша огромная и шумная компания уже сидела за накрытым столом.

Глава 27

За столом сразу зазвенели хрустальные бокалы, рюмочки, и мой отец взял слово. Его первый предновогодний тост был по-своему простым, но тёплым — за здоровье, за мирное небо и чтобы следующий год был не хуже уходящего. Мужики дружно ухнули, женщины деликатно пригубили вино.

Танькина мама, Антонина Петровна, поначалу сидевшая скованно и напряжённо, после первой стопочки и пары добрых шуток дяди Игоря заметно оттаяла. Она расслабилась, порозовела и начала тихонько переговариваться с мамой и бабушкой.

Как только все выпили и дружно налегли на салаты, дядя Володя, Мишкин отец, отложил вилку в сторону и требовательно посмотрел на меня через весь стол:

— Лёха, а уговор наш помнишь? Ты же обещал спеть! Ну-ка, давай, не томи народ.

— А вы что, не знаете, как он поёт? — искренне удивилась Мишкина мать. Она непонимающе хлопала глазами, переводя взгляд со своего мужа на моих родителей. — Это как так? Он вам дома ни разу не пел, что ли?

Больше всех, кажется, изумилась сидевшая рядышком Танька — для неё это вообще был культурный шок. Ну, её-то понять можно: я к ней в гости ходил, понятное дело зачем, а не серенады распевать. Пока она возмущённо сопела в мою сторону, батя молча поднялся, сходил в спальню и принёс шестиструнку.

— На, Алексей, — он протянул мне инструмент. — Пой, раз обещал. Мы, Гаранины, всегда слово держим.

Я принял гитару, коснулся пальцами струн и на секунду завис, лихорадочно соображая, что же такого исполнить. В голове лежал пласт из тысяч треков, но, как говорится, нужно было не спалить контору. Пришлось экстренно напрячь мозги, чтобы в тексте ненароком не выскочили какие-нибудь «айфоны», «вай-фаи» или прочие словечки из двадцать первого века.

Вы думаете, это так просто? Как бы не так! Тут даже песни из восьмидесятых далеко не все можно исполнять, так как по смыслу и словам они совершенно не подходят для этого времени. А я вообще-то попаданец из будущего. Вот то-то и оно.

И тут мне на ум пришла гениальная идея. Я решил спеть им вещь из старого кинофильма, который тут ещё даже не то что не вышел на экраны, а вовсе пока не снят. Но с Новым годом этот фильм будет неразрывно связан следующие несколько десятилетий. Вы, наверное, уже догадались, что я про «Иронию судьбы», а не про что-то абстрактное. Сама песня Таривердиева на стихи Аронова уже была написана, но всесоюзную популярность она обретёт только через пять лет.

Я поправил гриф, прижал лады и тихонечко, с мягким перебором запел:

На Тихорецкую состав отправится,

Вагончик тронется, перрон останется.

Стена кирпичная, часы вокзальные,

Платочки белые, глаза печальные…

Когда я взял последний аккорд, в комнате повисла гробовая тишина. Я поднял глаза и обалдел: у всех женщин за столом почему-то синхронно заблестели глаза. И уж поверьте, совсем не от выпитого «Ркацители». Мелодия и эти простые строчки пробили их души насквозь.

— Ну, Лёха… Ну, партизан! — восхищённо выдохнул слегка поддатый батя, качая головой. — И почему ты от нас такой талант скрывал?

Мама тут же строго осадила отца, шикнув на него, а потом повернулась ко мне и совершенно мягким, едва дрожащим голосом попросила:

— Лёшенька… Спой, пожалуйста, ещё что-нибудь. Так, чтобы душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась.

Это был прям вызов. Я задумался, перебирая варианты, и решился на отчаянный шаг. Заиграл красивый, медленный ритм, и полетел над праздничным столом знаменитый мотив Михаила Круга. Правда, строчку про Бога мне пришлось оперативно перекроить на ходу, так сказать, под советскую реальность.

Я закрою глаза, я забуду обиды,

Я прощу даже то, что не стоит прощать.

Приходите в мой дом, мои двери открыты,

Буду песни вам петь и вином угощать…

Все как-то одновременно притихли. Никто даже и не пытался подпевать. Народ просто слушал слова песни, а я даже не думал останавливаться, краем глаза наблюдая за реакцией мамы. Она сидела с открытым ртом и нервно мяла кухонное полотенце.

Я закрою глаза, я обиды забуду,

Я прощу всё, что можно, и всё, что нельзя.

Но другим никогда, знаю точно, не буду,

Если что-то не так, вы простите меня.

Закончив играть,