В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр

о нем. Я разрывалась на части. Оглядываясь назад, я думаю, что следовало защищать меня от всего этого. Но мои родители слишком далеко зашли в своей ненависти и язвительности, чтобы задумываться о том, как влияет на меня их ругань.

Дугласы, конечно, встали на сторону отца, и, когда в том декабре мать наконец оставила его, дядя Генрих тоже поддержал зятя, считая возмутительным, что жена покинула своего мужа. Но для меня это стало облегчением, пусть даже мне пришлось жить рядом со злящейся и горько стенающей матерью. Едва ли стоит удивляться, что я выросла с предвзятым мнением об отце. И вполне оправданным, ведь он захватил собственность матери и присвоил себе доходы с нее, оставив нас влачить жалкое существование в Эдинбурге.

– Я не позволю ему участвовать в регентстве, когда вернусь назад! – бушевала мать, будто до регентства ей оставалось только руку протянуть, а это было совсем не так.

Потом она заговорила о разводе. Ей пришлось объяснять, что это такое.

– У меня есть основания! – заявила она. – Наше супружество – это двубрачие, потому что, когда мы поженились, король Яков был еще жив.

Даже я знала, что это ложь.

Отец продолжил захват имущества матери, и тогда она объединилась с его врагами. Он жаловался, что она бросила его; мать притворялась, что у нее любовная связь с регентом, герцогом Олбани. Может быть, именно она стояла за попыткой Олбани арестовать отца за измену, хотя, когда его заочно осудили на смерть, просила сохранить ему жизнь и заменить наказание ссылкой. Отец уехал во Францию, а оттуда – в Англию, где мой дядя дал ему прибежище. Конечно, дядя Генрих хотел получить что-нибудь взамен, и отец согласился сформировать в Шотландии дружественную англичанам партию.

Мне было девять, когда Олбани свергли и мать вновь стала регентом. В том же году отец вернулся в Шотландию. Мать не желала иметь с ним ничего общего, будучи уверена, что его подослали англичане и он шпионит для них. Кроме того, она боялась, что он отнимет меня. К тому времени она подпала под чары Гарри Стюарта, молодого амбициозного человека одиннадцатью годами младше ее. Хоть я и была мала, но понимала, что такое адюльтер, и вся сжималась от страха в ожидании унизительного скандала. А мать, по правде говоря, была настолько ослеплена своим глупым романом, что ни о чем не тревожилась.

Отец не расстался со своей любовницей – какие он мог иметь претензии, сам хорош! – но ему был ненавистен Гарри Стюарт, и его возмущало, что я подвергаюсь такому нежелательному и аморальному влиянию. А главное, он хотел получить регентство! Отец примчался в Эдинбург, намереваясь ворваться с парламент, попутно забрав меня, но мать приказала своим солдатам открыть по нему огонь. Отец убрался в свою крепость Танталлон на восточном побережье и принялся собирать вокруг себя многочисленных лордов.

Я не знала, на чью сторону встать. Понимала, что мать и Генрих Стюарт настраивают меня против отца, и отчасти радовалась, когда тот устроил переворот, захватил Эдинбург, созвал парламент и взял под контроль короля Якова, который, находясь под влиянием матери, считал его кем-то вроде Антихриста. Теперь, когда отец оказался у власти, мать была принуждена установить с ним хрупкое подобие согласия, хотя бы ради Якова. Однако наедине и в частном общении она продолжала изводить его, требуя развода.

Вконец измученный, отец согласился, и мать отправила прошение папе развести их на том основании, что до вступления в брак с ней отец был помолвлен со своей любовницей.

– Я убеждала его святейшество принять во внимание, что не знала об этом, и ни вы, ни я не должны понести какого-либо урона или претерпеть вреда, – сказала мне мать, сильно взволнованная.

– Какого урона или вреда? – изумленно спросила я.

Она обняла меня за плечи, что было редким для нее жестом привязанности.

– Часто, когда брак аннулируют, детей объявляют бастардами; но если брак был заключен добросовестно, то потомство от такого союза может быть сочтено законным. Маргарет, я вступала в брак с чистой совестью и не подозревала ничего худого. Вы рождены законно, никогда в этом не сомневайтесь!

Оставалось надеяться, что папа с этим согласится. Я знала, как позорно быть бастардом и что это слово использовали, желая нанести оскорбление.

Мне было одиннадцать, когда папа одобрил прошение матери о разводе. Прислушавшись к ее настоянию, он отдельно подчеркнул, что я дитя законное и меня нельзя лишать наследства. Тем не менее я знала, что в Шотландии меня открыто называют бастардом; говорили даже, что король Яков отзывался обо мне как о своей низкой сестре, и это, как я обнаружила, к своей величайшей обиде, было правдой. Поскольку я никогда не видела этого несносного маленького гордеца, то и не могла призвать его к ответу за гнусные слова. Но я высоко держала голову. Такие вещи произносили тайком и никогда не бросали мне в лицо. Никто не осмелился бы на такое, потому что отец теперь обладал в Шотландии большой властью; он даже назначил себя лорд-канцлером. С матерью никто не считался, она лишь ворчала, что отец держит Якова практически узником и отвлекает его от освоения королевских обязанностей женщинами да игрой в кости. Однако Дугласы теперь вознеслись надо всеми, и никто не осмеливался сказать против них хоть слово.

Потом мать по секрету сообщила мне, что вышла замуж за Гарри Стюарта. Никто не пришел в бо́льшую ярость, чем мой дядя, король Генрих, хотя я чувствовала, что он в некотором роде лицемерит, учитывая, что сам он в то время пытался развестись с королевой Екатериной, чтобы жениться на Анне Болейн. И все же я не могла судить его слишком строго, потому что в конечном итоге он радел о моих интересах. Как ни крути, я оставалась третьей в очереди на английский трон – второй, если учесть тот факт, что никто в Англии не хотел бы иметь королевой мою взбалмошную мать. Для дяди я была невинной жертвой. Он побуждал мать примириться с отцом, если она хочет избегнуть вечного проклятия за прелюбодеяние. Она обязана сделать это ради дочери, распекал сестру дядя Генрих, из естественной любви, нежной жалости и материнской доброты, которых та не может не испытывать к своему ребенку. Там еще много чего было, в этом его письме, о моей красоте и моих добродетелях, при виде которых смягчилось бы и сердце из стали, не то что материнское. Таким образом дядя Генрих намекал, что сердце моей родительницы выковано таким и совсем не похоже на