Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

Сухарик одолел Лигароти, Ричардсон знал это. В отчаянии он воспользовался старинным приемом с третьесортных скачек. Потянувшись через зазор между жеребцами, он схватил вальтрап Сухарика и резко потянул назад. Вулф не мог поверить: «Что ты делаешь, Спец?» Ричардсон не отпускал.

Теперь Сухарик тащил Лигароти на буксире по финишной прямой. Вулф не мог освободиться. С помощью захвата Ричардсона Лигароти начал подтягиваться вперед. Кони снова поравнялись, скача вместе, однако голова Сухарика все еще была впереди. Вулф и Ричардсон боролись. Когда оставалось семьдесят ярдов, Ричардсон внезапно бросил вальтрап и схватил руку Вулфа, в которой тот держал хлыст. Вулф извивался в седле, пытаясь освободить кисть. Именно в этот момент, позже признался Ричардсон, он перекинул ногу через ногу Вулфа. Если бы Сухарик ушел вперед, его жокей соскользнул бы с седла и упал бы на землю. Спортивный поединок Говардов превратился в драку в подворотне.

До финиша оставались считаные ярды, Вулф был в панике. Сухарик боролся изо всех сил, но, схваченный Ричардсоном, не мог оторваться. Впереди маячила проволока, и Лигароти рвался вперед. В те времена скачки еще не снимали на камеры спереди и сбоку, чтобы фиксировать нарушения правил, и велика была вероятность, что Лигароти не дисквалифицируют, если его нос первым пересечет финишную черту. Вулф не мог отправить Сухарика вперед. Ему требовалось убрать Лигароти назад.

За двадцать ярдов до финиша Вулф высвободил руку и схватил уздечку Лигароти чуть выше удил. Прямо перед проволокой он дернул уздечку назад, задрав голову коня наверх и влево, а Сухарик в ту секунду вытянул голову вперед и проскочил финиш первым. Таща на себе сто тридцать фунтов, Лигароти и Ричардсона, Сухарик проскакал девять фурлонгов за 1:49. Он побил рекорд ипподрома на четыре секунды, что равняется примерно двадцати пяти корпусам.

Из кабины над рестораном Оскар Отис задумчиво глядел на финишную черту. Он видел, как странно дернулась голова Лигароти под проволокой. Вокруг него разворачивалось радостное празднование, почти никто больше ничего странного не заметил. Репортеры были вне себя. Один сказал про матч: «Скачки безумней вы не видели… феноменальное противостояние». Однако стюарды, стоявшие на платформе центрального поля прямо над финишной прямой, видели гораздо больше, чем простые зрители. На табло замигало слово РАССЛЕДОВАНИЕ.

Ричардсон первым прискакал назад, соскочил с коня, забежал по лестнице, перепрыгивая по три ступеньки и запачкал ковры на платформе стюардов. Гневно крича и размахивая руками, Ричардсон обвинил Вулфа в фоле. Вызвали Вулфа. Со своей обычной честностью Ледяной признался во всем, что сделал, но объяснил, почему он так поступил. Судьи отослали жокеев, чтобы посовещаться. Толпа недоуменно гудела.

Вулф и Ричардсон ждали, стоя рядом на дорожке, Вулф упер руки в бока, Ричардсон оперся на бортик. Оба гневно посматривали друг на друга краем глаза, но никто не произнес не слова. Вулф был уверен, что еще немного, и Ричардсон его ударит.

Объявили решение: нарушения не признали, и результат оставили как есть. Удивленные репортеры спросили судей, почему они вообще устроили расследование, но те отказались отвечать. Очевидно, что-то произошло: Вулфу и Ричардсону запретили соглашаться на работу, пока стюарды не проведут совещание.

Жокеи отправились в жокейскую, переругиваясь по пути. Репортеры, снедаемые любопытством, увязались за ними. Им удалось услышать, как Ричардсон обвинил Вулфа, что тот схватился за уздечку, а Вулф ответил, что тот схватил его за хлыст, и добавил: если бы Ричардсон просто перестал орать на секунду и сосредоточился на скачке, он, может быть, сумел бы обогнать его на длину носа.

На площадке победителей Кросби почувствовал приближение скандала. Он стоял рядом с Марселой, нахмуренный и озабоченный, и ждал, пока его жена, которую все называли «миссис Бинг», мужественно вручит трофей Чарльзу. Лин и его отец, смеясь, пожали руки. Когда церемония подошла к концу, Кросби побежал за Вулфом и Ричардсоном и нашел их в жокейской – еще чуть-чуть и они подрались бы на глазах всех репортеров. Стараясь во что бы то ни стало избежать дурной славы, Кросби встал между ними и сказал держать языки за зубами. Марсела разволновалась из-за турнира больше, чем когда-либо, и приняла несколько таблеток аспирина.

На следующее утро стюарды вызвали Вулфа и Ричардсона и обрушили на них наказание: их не просто дисквалифицировали до конца сезона – управляющие рекомендовали комитету по скачкам штата отстранить их от соревнований на всех калифорнийских ипподромах до 1 января 1939-го. Такое наказание было достаточно серьезным, чтобы потребовать объяснений, однако стюарды по-прежнему отказывались говорить, что произошло. Опасаясь воскресить дурную репутацию скачек, они предпочли бы похоронить это происшествие. Также они отказались публиковать официальные фотографии. «Я желал бы, чтобы пресса забыла об этом событии, – заявил председатель судейской комиссии, – по этой причине мне больше нечего сообщить».

Сложно было придумать более подозрительное заявление. Освещавшие матч журналисты и так чуяли неладное и жаждали скандала, а потому предположили, что стюарды скрывают что-то жареное. В те дни было принято прибегать к диким предположениям. Кто-то точно должен был выступить с публичным обвинением. Так и произошло.

Все началось через четыре дня после турнира, когда на первой полосе газеты «Сан-Диего Сан» громадными буквами вышел заголовок – ИНСАЙДЕР О МАТЧЕ СУХАРИКА. Анонимный автор заявлял, будто Вулф признался, что ему сказали не выигрывать с большим отрывом, чтобы «создать впечатление борьбы» и «устроить зрелище». А Ричардсон, продолжал автор, знал, что Сухарика придерживают, и попытался воспользоваться этим, чтобы украсть победу и обналичить полторы тысячи долларов, которые он поставил на Лигароти. Тогда Вулфу пришлось прибегнуть к грязным приемам, чтобы одолеть Ричардсона. В статье предполагали, что в ходе «секретного расследования» судьи могли узнать «лицо, давшее Вулфу такие распоряжения», однако скрывали его от публики.

На первый взгляд может показаться странным, что эта история подняла такой переполох. Гнев вызвало не грубое нарушение правил (что действительно было возмутительным), а предполагаемый сговор. Однако, как бы ни старался автор статьи предположить иное, обвинения, даже будь они правдивы, не влекли за собой ничего серьезного. Если Вулф собирался победить, не было ничего криминального в том, чтобы сократить отрыв. В конце концов, это лишь сделало бы матч более зрелищным и спасло Бинга, Лина и Джимми Смита от унижения видеть, как их конь проиграл в пух и прах. Также не было ничего плохого в желании Ричардсона выиграть. Тем не менее в газете преподнесли эти обвинения как настоящую бомбу, назвав «поразительным открытием». В эпоху, когда годы мошенничества в скаковом спорте еще не стерлись из памяти, этого было достаточно, чтобы разгорелся пожар.