Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

Разразился громадный скандал. Ричардсон тут же опроверг, что он делал какие-либо ставки, а Вулф заявил, что никогда подобного не говорил и даже не разговаривал ни с каким журналистом. Хотя статья и не указывала на договорной матч, после необъяснимой дисквалификации двух жокеев атмосфера была так наэлектризована, что матч теперь называли «подстроенным» и «фальшивкой». Отдыхавший в отеле «Дель-Мар» Говард прочитал историю в «Сан» и вышел из себя. Он уже давно терпел ложные обвинения с вежливой сдержанностью, но здесь увидел сомнение в собственной честности и попытку смешать его с мошенниками прошлого. Он был разгневан сверх всякой меры.

Позвав в лобби отеля репортеров, он впервые за свою публичную жизнь потерял всегда дружелюбное присутствие духа. Едва держа себя в руках от ярости, он решительно отрицал, будто он или Смит давали Вулфу такие распоряжения, а статью назвал «грязной и клеветнической». «Эта история не стоит внимания, – злился он, – однако ее злонамеренность нельзя проигнорировать». Говард объяснил, что сказал Вулфу вырваться вперед и уйти подальше от Лигароти, чтобы переместиться ближе к внешней бровке, – если соперник Сухарика, которого часто заносило в сторону, займет внутренний бортик, это предотвратит столкновение. И лишь из-за быстроты Лигароти Вулфу не удалось исполнить задуманное. Самым убедительным был последний довод: оба промежуточных и финальный результат установили рекорд, а значит смешна сама мысль, что жокей сдерживал Сухарика.

– Любой идиот, пишущий о скачках, должен знать, что если вся дистанция пройдена за 1:49, а первая миля – за 1:36,2, что зафиксировали как частные хронометристы, так и официальный представитель ипподрома, то такой забег просто не может быть договорным, – отрезал он, глядя в упор на репортеров. – Я глубоко опечален, что нашелся редактор, который без проверки принял статью, содержащую настольно очевидно ошибочную информацию… Если бы автор хоть что-нибудь понимал, он бы знал, что нельзя подстроить забег, пройденный настолько быстро.

Говард призвал анонимного автора представить доказательства своих обвинений и гневно бросил вызов всем присутствующим дать разумное объяснение, как такие обвинения могут быть правдой. Завершил он, обратившись к намекам на свою нечестность: «Если Сухарик или любая другая моя лошадь выигрывает не благодаря своим способностям, я сегодня же брошу скаковой спорт».

После этой пресс-конференции Говард опубликовал подписанное заявление, что Вулф не получал инструкций сдерживать Сухарика. Он также лично написал как минимум одному журналисту, утверждая, что сам матч свидетельствует об абсурдности обвинений «Сан», и приложил к письму финишное фото – очевидно, этот автор сомневался, действительно ли Сухарик пересек финишную черту первым. В своем письме Говард указал, что, по его мнению, стало причиной этой атаки на его репутацию: соперничество с Боевым Адмиралом. «Как я понимаю, – писал он, – на Востоке некоторые весьма забеспокоились из-за возможности, что Сухарик окажется лучшим скакуном на американской земле».

Его поддержали руководители «Дель-Мара», подтвердившие абсурдность заявления, будто Вулф специально удерживал Сухарика или Говард либо Смит приказал ему это сделать. Но им не удалось остановить поток обвинений. Начали агитировать против того, чтобы Говард получил призовые деньги или чтобы их записывали на счет Сухарика официально.

Члены Калифорнийской ассоциации спортивных журналистов, понимая, что к этой нелепой ситуации привело отсутствие информации, потребовали, чтобы стюарды объяснились. На следующее утро после речи Говарда «Дель-Мар» опубликовал официальное заявление, в котором подробно было описано, что в точности произошло во время матча: Ричардсон схватил сначала вальтрап, затем руку Вулфа, а Вулф схватился за уздечку Лигароти. Судьи подчеркнули свое общее мнение: без нарушения правил Сухарик все равно бы выиграл.

Хотя после судейского заявления обвинения быстро иссякли, Говард все же оказался в затруднительном положении – он лишился жокея. Не зная, что делать, он поставил на паузу все соревнования Сухарика.

Его проблему, сам того не зная, решил Лин. Он твердо верил, что Ричардсон не фолил против Вулфа настолько, чтобы дисквалифицировать его до конца года. Узнав, что кто-то снимал матч, о чем, очевидно, никто не подозревал, Лин выкупил пленку и, даже не посмотрев, пригласил стюардов и репортеров в кинотеатр в городке Солана-Бич для показа. Обрадовавшись возможности узнать наконец, что же на самом деле случилось, собралась целая толпа. Погас свет, и пошла запись.

Лин густо покраснел: на кадрах было видно, что Ричардсон нарушил все, что можно, разве что не пристрелил Вулфа в седле. Вулф определенно защищался. Журналисты принялись лоббировать отмену его дисквалификации. Члены комитета скачек, уставшие от всей этой кутерьмы, осознали, что запрет на ставки в матче давал им основание покончить с этим делом, ведь публика не пострадала. После совещания с представителями «Дель-Мара» они предпочли снять ограничения с обоих жокеев.

Как только было оглашено решение, Говард связался с Вулфом: «Собирай вещи. Мы едем на Восток за Боевым Адмиралом».

Смит вел Сухарика к железной дороге. Там на запасном пути стоял поезд, нагруженный всем необходимым для долгого путешествия на Восток. Над головами заревели самолеты морской авиации, пронесясь так низко, что почти колыхали волосы. Конь и глазом не моргнул. Он забрался в вагон и лег. Когда Смит устроился рядом и поезд тронулся, Сухарик уже крепко спал.

Глава восемнадцатая. Сделка

Поработав над стартом с места с самодельным звонком Смита, Вулф и Сухарик несутся по дорожке ипподрома «Пимлико» на тренировке 26 октября 1938 года

(собрание Библиотеки и музея Моргана / архивные фото)

Лето 1938 года сменилось осенью. В бостонской больнице Уинтропа Рыжий Поллард наблюдал в окно, как темнеет небо. Ему не становилось лучше. Хирурги многократно оперировали его раздробленную ногу, вновь ломая и пересобирая ее, но кости не срастались. Хотя с его падения прошло почти четыре месяца, он все еще не мог стоять. Крепкий боксер ростом пять футов семь дюймов превратился практически в скелет. Он весил восемьдесят шесть фунтов[127] и так постарел на лицо, что в свой двадцать девятый день рождения, который он отмечал в ноябре, мог легко сойти за шестидесятилетнего. Поллард был так слаб, что самые простые дела требовали громадных усилий. Перед друзьями он держался молодцом, уверяя их, что снова будет скакать, но ему не верили, да он и сам в это не верил.

В Массачусетсе дохну́ло октябрьской свежестью Новой Англии. Поллард был задумчив. Он вчитывался в строки «старины Уолдо» Эмерсона и размышлял над его философским эссе «Воздаяние». Он думал о потерянной карьере и искал надежду в эмерсоновском видении естественных противоположностей, где все уравновешивается своим антиподом: темнота – светом, холод – теплом, потеря – приобретением.