Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

Одинокая Земля среди мириад сфер

Кружится в безбрежных чертогах времени,

Словно лишний балласт, летит во мрак —

А может, добавочный астероид,

Или искра возмещения,

Пробивающаяся сквозь нейтральный Мрак[128].

Он влюблялся в свою сиделку. На царственно обворожительную Агнес Конлон обращали взгляды все молодые мужчины в больнице. Она происходила из состоятельной бостонской семьи антикваров, ценившей общественное положение, и была совсем не ровней жокею с семью классами образования и без определенного места жительства. Да и сердце Агнес не было свободно, она продолжительное время встречалась с местным врачом. В отношении к жизни она была полной противоположностью Полларда, подчиняя себя строгому порядку, в то время как он распылял себя на страсти.

В дни, проведенные в больнице, Поллард очаровывал ее цитатами из старины Уолдо, пока она занималась его ногой. Очевидно, он доверил ей свой самый страшный секрет – слепоту на один глаз. Он доверял ей абсолютно.

Однажды осенью Рыжий сделал ей предложение. Семья Агнес пришла в ужас: как рассказывала дочь Полларда Нора Кристиансон, «это было все равно что взять и выскочить замуж за циркача». К тому же он был так слаб и истощен, что Агнес была уверена в его скорой смерти. Но что-то в нем привлекало ее. Знавшие Агнес позже скажут, что для нее Рыжий был освобождением от самой себя. Казалось, какая-то часть ее души жаждала быть такой же сумасшедшей, как и он. Агнес решилась на сумасбродство.

В почтовый ящик дома Поллардов в Эдмонтоне упало письмо от Рыжего. Агнес ответила «да». Как сказал Поллард друзьям, старина Уолдо все же оказался прав.

В нескольких сотнях миль от больницы Уинтропа Альфред Вандербильт был увлечен своей собственной страстью. Двадцатишестилетний управляющий ипподромом «Пимлико» в Балтиморе, только вернувшийся с медового месяца с племянницей Марселы, никогда не забывал об идее устроить матч между Боевым Адмиралом и Сухариком. Когда встречи на «Белмонте» и «Саффолк-Даунс» не состоялись, Вандербильт снова принялся обдумывать эту затею. Он ждал все лето, пока кони достигнут пика своей формы, а интерес к матчу снова вырастет.

В сентябре 1938-го казалось, что время настало. Пока Сухарик все лето неистовствовал на западе, Боевой Адмирал собирал трофеи на востоке, одержав четыре триумфа подряд. Затем Ридл совершил нечто ему не свойственное: в середине сентября он объявил на званом ужине, что готов внести задаток в двадцать пять тысяч долларов за матч между его конем и Сухариком. Говард тут же ухватился за предложение. Зная о непостоянстве Ридла, он предпочел не связываться с ним ради переговоров тет-а-тет: если договариваться будут лишь они двое, то будет легко пойти на попятную. Вместо этого Говард усилил давление, привлекши прессу. Раскрыв записную книжку, он принялся обзванивать репортеров, прося их объявить, что он с радостью вложит столько же, сколько Ридл, и встретит Боевого Адмирала, где и когда тому будет угодно: «Мы готовы на любую дату, когда Сэмюэл Ридл предпочтет выставить своего жеребца против Сухарика».

Вандербильт решил, что пора бы уже на «Пимлико», однако у него были слабые карты. Там могли предложить лишь малую долю от стотысячного призового фонда, собранного «Белмонтом». Еще одной проблемой был сам Ридл – он все еще злился на стартера Джима Милтона за использование щипцов годом ранее и был верен своей клятве больше никогда не привозить лошадей на «Пимлико».

Вандербильт считал, что сумеет убедить Ридла оставить бойкот, но как только он собирался с ним связаться, Ридл вообще отозвал свое предложение. Владелец Адмирала заявил, что не позволит никакому состязанию нарушить согласованный график коня, согласно которому ему следовало скакать на «Белмонте» в турнире Золотого кубка Жокейского клуба, а потом завершить сезон двумя скачками в Новой Англии с призовым фондом в семь с половиной тысяч долларов. После этого четырехлетний жеребец выйдет на пенсию.

Говард, уже привезший Сухарика на «Белмонт» в надежде, что матч состоится, был безутешен. Ни он, ни Смит не хотели участвовать в Золотом кубке Жокейского клуба, им никогда не нравилась идея соревноваться с Боевым Адмиралом вместе с другими участниками, а дата турнира 1 октября накладывалась на «Гавр-де-Грейс гандикап» в Мэриленде, назначенный на 28 сентября. Говард надеялся уговорить управляющих «Белмонтом» на еще один матч, но они и слышать ничего не хотели. Если какая-то заинтересованность и была, она еще сильнее уменьшилась, когда Говард, зная, что не сможет снова снять лошадь с турнира на «Белмонте», позволил ему скакать на «Манхэттен гандикап» 20 сентября с весом в сто двадцать восемь фунтов в эпицентре грозовой бури. Сухарик пришел третьим – с головы до ног в грязи, промокшим до костей и несчастным. Говард и Смит отвезли его на юг в Мэриленд. Говарду казалось, что они потеряли последний шанс на матч, и почти все думали так же.

Кроме Вандербильта. Молодой мэрилендец был энергичным дипломатом и верил, что сумеет добиться сделки. 28 сентября акции Сухарика подросли после блестящей победы в «Гавр-де-Грейс гандикап». Воспользовавшись этим, Вандербильт запустил в собственном лице активную кампанию, чтобы достичь согласия между командами Говарда и Ридла. Говард отчаянно желал этот матч и понимал, что последнее слово за Ридлом, а потому соглашался на любые предложения Вандербильта. Так что миллионер принялся обрабатывать хозяина Боевого Адмирала.

Поначалу Вандербильт так намучался, чтобы просто связаться с Ридлом, что чуть не бросил всю затею. Когда же он наконец выследил коневладельца, тот не проявил энтузиазма. Две недели Вандербильт бомбардировал его телеграммами, звонками и просьбами о личной встрече. Он не скупился на лесть, уверяя Ридла, что Боевой Адмирал, без сомнения, выпотрошит Сухарика. Первичное предложение было разумным: «Пимлико Спешл», престижный турнир со ставками, который Боевой Адмирал выиграл в 1937-м, превратится в состязание двух коней. Вандербильт знал, что условия «Пимлико Спешл» будут привлекательны для обоих коневладельцев, ведь оба жеребца выигрывали на этом ипподроме в скачках на дистанцию 13/16 мили. Он также понимал, что аудитория подобного события переполнит его маленький ипподром, где было лишь шестнадцать тысяч сидячих мест, а потому предложил дату 1 ноября, вторник, надеясь, что из-за рабочих обязательств число зрителей сократится до приемлемого уровня.

Отдельную боль доставлял вопрос денежного приза. Вандербильт понимал, что оба хотят сто тысяч долларов, и попытался переубедить их: «Я сказал им, что ипподром совсем небольшой и не сможет собрать столько денег». Также он доказывал, что соревнование за меньший приз было предпочтительнее, потому что так поклонники увидят, что этот матч – по-настоящему спортивное событие. «Я говорил им, – продолжал вспоминать Вандербильт, – “ваша цель не деньги, ваша цель – самый ожидаемый поединок, какой только может быть на данный