Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

около 15% всех заданных на следствии и еще 22% касаются принадлежности к тайным обществам (п. 14, 18). Немногочисленность вопросов о причастности сановников объясняется не отсутствием интереса к этому сюжету у комитета, но обусловлена, скорее всего, тем, что все полученные ответы были отрицательными, а это не позволяло развивать далее данную линию расследования. Итак, используя материалы следствия для выяснения набора политических угроз, существовавших в представлении властей, мы должны помнить о специфике процесса расследования.

Число вопросов о влиянии декабристов в войсках оказывается меньше, чем можно было ожидать после двух военных восстаний. Очевидно, ведшие следствие генералы во главе с военным министром и начальником Главного штаба имели собственное представление о настроении в армии и гвардии и в целом не питали опасений за их лояльность. Также обращает на себя внимание почти полное отсутствие вопросов о мятеже Черниговского полка, что контрастирует со значительным числом дознаний о восстании 14 декабря. Здесь нужно отметить, что число вопросов зависело от числа подследственных. Ввиду того, что в событиях на Сенатской площади участвовало много декабристов, а черниговских офицеров было лишь несколько человек, то, соответственно, и вопросов им суммарно было задано меньше. К тому же основное следствие по восстанию Черниговского полка происходило в Могилеве при штаб-квартире 1‑й армии и было устроено как обыкновенное военно-судное производство, что подчеркивало демонстративное нежелание Николая I проявлять внимание к этому делу и тем самым выказывать сомнения в верности войск.

Обобщая, все вопросы за исключением вопросов об иных тайных обществах и «разного» (п. 11 и 19) можно свести к трем крупным группам: 1) вопросы, связанные с выяснением сил и возможностей тайных обществ (п. 1, 2, 6, 7, 9, 10, 12, 13, 14, 15, 18); 2) вопросы о целях и планах декабристов (п. 3, 4, 5, 8); 3) вопросы о реально состоявшихся восстаниях на Сенатской площади и в Черниговском полку (п. 16, 17). В общей сложности первая группа включает 3111 вопросов, что составляет 52,2% всех вопросов, заданных за время следствия, вторая – 1138 вопросов (19,1%), третья – 754 вопроса (12,7%). То обстоятельство, что половина усилий следствия пришлась на выяснение действительной силы и влияния тайных обществ, естественно, и особых комментариев не требует. Гораздо более интересным представляется факт, что состоявшиеся в действительности восстания вызвали меньше вопросов и интереса у следствия, нежели не реализованные декабристами планы. Было ли это охотой за призраками?

Если судить по количеству вопросов, то выходит, что, по мнению власти, опаснее были не состоявшиеся в действительности восстания, а разговоры о них, не окончившиеся конкретным действием. В этом проявляется специфика следствия по делу о политическом тайном обществе, по сути своей вполне прагматичного. Произошедшие восстания существенного урона власти не нанесли, были не только быстро подавлены, но и, очевидно, не имели потенциала для расширения, не представляя серьезной угрозы. Круг участников восстания на Сенатской площади был ясен, к тому же для Николая I поставить это восстание в центр обвинения было неудобно политически из‑за проблемы междуцарствия, двойной присяги и права на наследование престола. В связи с этим в разработанных Сперанским разрядах и в «Докладе Следственной комиссии» обвинение в участии в восстании было отодвинуто на третий план, следуя за умыслом на цареубийство и подстрекательством к бунту в форме создания тайных обществ. Между тем обсуждавшиеся на совещаниях тайных обществ планы переворота и цареубийства доказывали серьезность, потенциальную опасность заговора, пусть даже у заговорщиков и не было реальной силы для их реализации.

В ту эпоху модерные взгляды уже достаточно распространились, и представители власти, включая Николая I, понимали, что одни только теоретические разговоры о пользе конституции, преимуществах республиканского строя и равенстве подданных перед законом не составляют преступления. Чтобы осудить декабристов, требовалось предъявить нечто большее. Участие в восстании 14 декабря здесь не годилось из‑за неудобной темы повторной присяги и смены наследника престола. Оставалось поставить в центр обвинения планы свержения самодержавной власти и намерение цареубийства, что Следственный комитет и сделал. Впрочем, по иронии истории и в этом отношении положение было двусмысленным. В недавнем прошлом дворцовые заговоры сопровождались вполне реальными убийствами монарха, причем два последних (Петр III и Павел I) имели самое непосредственное отношение к царствующей семье, ведь убитый Павел I был отцом Александра и Николая Павловичей. Эти насильственные смерти были тщательно охраняемой (хотя и всем известной) тайной династии; участники переворота 1801 года занимали важные государственные посты, и даже среди членов Следственного комитета были генералы, которых молва причисляла к убийцам Павла I. На этом фоне инвективы об ужасном, святотатственном умысле цареубийства относительно декабристов, которые никакого царя не убили и реальных попыток не предприняли, звучали, конечно, небезупречно. Однако дело не в циничном лицемерии власти. Она сама была в затруднении из‑за быстрой модернизации сознания и новых идей общественного устройства: ведь теперь речь шла не о дворцовом перевороте, не затрагивавшем сути монархии, но о политическом движении иного типа, действительно покушавшемся на основы государственного устройства.

Число вопросов о цареубийстве свидетельствует о том, что этот пункт, ставший самым тяжким обвинением, рассматривался как наиболее важный с самого начала следствия и декабристы прекрасно понимали его опасность для себя. На эту тему приходятся самые упорные отказы признаться, множество повторных допросов и очных ставок (цареубийству было посвящено 16% поставленных на очных ставках вопросов). В данном случае особенно важно сравнить удельный вес вопросов об умысле на цареубийство с их местом в системе обвинения. Ведь если бы соответствующее обвинение было лишь манипулятивно использованной риторической фигурой при том, что на деле власть усматривала настоящую угрозу, исходившую от движения декабристов, в чем-то другом (например, в планах отмены крепостного права, обсуждения которых вслух правительство традиционно опасалось, боясь спровоцировать масштабные крестьянские волнения), – в таком случае внимание к теме цареубийства на допросах контрастировало бы с местом этой темы в заключительных документах. Но это не так. Получается, что покушение на монарха действительно всерьез рассматривалось как тягчайшее преступление и ключевая угроза для государства.

По завершении расследования император столкнулся с тем, что помимо специального органа для ведения следствия теперь потребовалось создать и орган для суда над обвиняемыми. Таким органом стал Верховный уголовный суд, учрежденный высочайшим манифестом 1 июня 1826 года. В его состав вошли представители высших государственных органов – 36 членов Сената, 18 членов Государственного совета, 3 члена Синода (два митрополита и архиепископ), 15 высших военных и гражданских сановников935. Процедура суда соответствовала архаичным нормам: подсудимых в суд не вызывали, судьи рассматривали записки о силе вины каждого подсудимого, обсуждали и решали голосованием меру наказания. Суду были преданы 126 декабристов, все они были распределены по 11 разрядам и приговорены к лишению прав дворянского сословия, разным срокам каторги или ссылки. Пятеро наиболее виновных – П. И. Пестель, С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин, К. Ф. Рылеев и П. Г. Каховский – обвинялись «вне разрядов», были приговорены к смертной казни и 13 июля 1826 года повешены на гласисе Петропавловской крепости.

Современников казнь шокировала не только потому, что казнены были дворяне, но также и потому, что публичных смертных казней в России не проводили со времен казни Е. И. Пугачева, то есть полвека. Вместе с тем, поскольку уголовного уложения не существовало, а законы не были кодифицированы и старинные законы формально не были отменены, при вынесении приговора приходилось использовать нормы прежних веков, согласно которым казни подлежали едва ли не все участники тайных обществ. Николай I и его сановники искали решение, которое было бы законным и справедливым. Верховный уголовный суд понимал, что после того, как он вынесет приговор, император воспользуется своим правом и смягчит наказание. По первоначальному приговору, пересмотренному императором, к смертной казни приговаривались не только пять поставленных