Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Материалы следствия над декабристами, конечно же, имеют непосредственное отношение к вопросу о том, каковы были в ту эпоху представления об угрозах государственному спокойствию. Однако, используя их, необходимо помнить об искажающем влиянии самого следственного процесса, его заданных законами и обычаем норм и форм, а также его специфических задач. Выводы, к которым можно прийти на основании следственных материалов (вплоть до начала XX века остававшихся секретными) и «Доклада следственной комиссии» (сразу же опубликованного), интересно сопоставить с тем, как были расставлены акценты в высочайшем манифесте, изданном в день казни декабристов 13 июля 1826 года936. Этим манифестом император объяснял своим подданным, как следует понимать процесс над мятежниками, а также посылал им несколько важных сигналов. Он объявлял, что умысел заговорщиков был «не в свойствах, не в нравах российских» и не смог за 10 лет проникнуть в «сердце России». Декабристы определялись как «злонамеренные», а единственное, что сообщалось об их идеях и планах, – это намерение покуситься на жизнь Александра Благословенного. В конце текста содержалось ясное заверение, что вина осужденных никоим образом не отразится на их родственниках. Это был важный признак нового времени по сравнению с опалами сановников эпохи дворцовых переворотов предшествовавшего столетия, когда в ссылку отправляли целые семьи.

Но наиболее любопытна та часть манифеста, которая содержит указания на будущее. После выступления декабристов активизировались наиболее консервативные и ретроградные слои общества, от Николая I ожидали жесткого консервативного курса, свертывания либеральных преобразований Александра I, изоляции страны от западных веяний и даже закрытия университетов. Несмотря на то что в дальнейшем Николай I действительно придерживался достаточно консервативной политики, в манифесте 13 июля ультраконсервативным ожиданиям был дан твердый отрицательный ответ. Манифест гласил, что «не просвещению, но праздности ума <…>, недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности»937. Дворянам император советовал уделять больше внимания образованию детей, обещая, что оценит усилия по воспитанию и «к усовершенствованию отечественного, не чужеземного воспитания». Наметив таким образом будущий поворот к национальному, Николай I одновременно давал понять, что реформы возможны, но только по инициативе сверху. «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления». В этих рамках даже возможно сотрудничество общества с правительством, но только по предписанным властью правилам, на этом условии «всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты нами с благоволением». Таким образом, главным источником угрозы для государства объявлялись не новые идеи как таковые, не просвещение (видимо, Николай Павлович хорошо понимал необходимость в модернизации и образованных кадрах) и даже не мысли о реформах, а своевольные дерзкие мечтания.

Список использованной литературы и источников

Неопубликованные

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ): Ф. 48.

Опубликованные

14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев / Сост. П. В. Ильин при участии А. А. Кононова. СПб., 1999.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999.

Восстание декабристов. Т. I–XXIV. М.–Л.; М., 1925–2025.

Габаев Г. С. Солдаты – участники заговора и восстания декабристов // Декабристы и их время. Т. 2. М., 1932. С. 357–364.

Гессен С. Я. Солдаты и матросы в восстании декабристов. М., 1930.

Додолев М. А. Россия и Испания, 1808–1823 гг.: Война и революция в Испании и русско-испанские отношения. М., 1984.

Записки Николая I о вступлении на престол // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи / Под ред. Б. Е. Сыроечковского. М.; Л., 1926. С. 9–35.

Из записок Николая // 14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев / Под ред. П. В. Ильина. СПб., 1999. С. 37–47.

Кодан С. В., Марголис А. Д. К истории участия солдат в восстании декабристов // Сибирь и декабристы. Вып. 3 / Под ред. Б. С. Мейлаха. Иркутск, 1983. С. 23–39.

Мироненко С. В. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века. Выбор пути. М., 2016.

Мироненко С. В. Журналы и докладные записки Следственного комитета // Восстание декабристов. Т. XVI. М., 1986. С. 9–26.

Орлик О. В. Декабристы и внешняя политика России. М., 1984.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. СПб., 1830–1885.

Севастьянов Ф. Л. Процесс по делам о государственных преступлениях в России в первую четверть XIX в. // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. Вып. VI. СПб., 2004. С. 308–314.

Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.

Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…» Следствие и суд над декабристами. М., 1988.

Федоров В. А. Предисловие // Восстание декабристов. Т. XVII. М. 1980. С. 8–9.

Эдельман О. В. На следующий день после 14 декабря: Николай I и его гвардия // Русский сборник. Исследования по истории России XIX–XX вв. / Под ред. О. Р. Айрапетова и др. Т. VII. М., 2009. С. 7–23.

Эдельман О. В. Следствие по делу декабристов. М., 2010.

Эйдельман Н. Я. Апостол Сергей. М., 1975.

Эйдельман Н. Я. Журналы и докладные записки Следственного комитета по делу декабристов // Археографический ежегодник за 1972 г. М., 1974. С. 159–176. (Переиздание: Эйдельман Н. Я. Удивительное поколение. Декабристы: лица и судьбы. СПб., 2001. С. 227–251.)

Алсу Назимовна Бикташева

Методом проб и ошибок

Административные реформы первых десятилетий XIX века как необходимость обеспечения внутренней безопасности

«Тишина и спокойствие» Российской империи во многом зависели от успеха административных преобразований, поскольку промахи представителей коронной власти (должностные злоупотребления, взяточничество и казнокрадство) подрывали устои местного управления. В научных исследованиях административная система Российской империи часто предстает как пространство монолога верховной власти938. От ее лица звучат законы Сената, приказы и распоряжения министров, ее желаниями объясняются действия должностных лиц империи. При признании изначальной субъективности монарха и его окружения государственная машина и впрямь выглядит алогичным и нежизнеспособным организмом, где назначения случайны, карьеры причудливы, а намерения оторваны от реальности. Такое видение создает впечатление, что весь управленческий механизм приводится в движение только силой извне. Между тем изучение всей совокупности исторических текстов, зафиксировавших практическую деятельность и повседневные заботы российских губернаторов первой четверти XIX века, убеждает в том, что империя была пронизана диалогами власти с обществом и властей разного уровня друг с другом. Участниками обсуждения проблем губернского управления становились император, олицетворявший «верховную власть»; центральные органы, отражавшие «мнения» Сената и Комитета министров; сенатские ревизоры; служащие министерств и различных ведомств. В тех губерниях, где находились помещичьи имения, в этот диалог вступали не только губернаторы, но и предводители дворянства, а также частные и должностные лица, обращавшиеся с доносами и жалобами в вышестоящие инстанции и непосредственно на «Высочайшее имя». В губернских пределах общественное мнение практически полностью отождествлялось с мнением дворянства и служило показателем эффективности коронных властей.

Занимаясь изучением административных практик российских губернаторов, я столкнулась с достаточно стойким и повсеместным противостоянием местного дворянства власти губернатора. Попытки ограничения губернаторской власти проявлялись в конфликтах между губернским предводителем дворянства и начальником губернии. Острота этих институциональных столкновений не везде была одинакова, однако разрешение некоторых из них требовало вмешательства Петербурга посредством сенаторских расследований. Точное количество сенатских ревизий нам неизвестно, но, судя по имеющимся данным, с 1800 по 1915 год Сенат провел примерно 120–125 ревизий939. Три четверти (90) приходятся на первую половину XIX века, во второй половине века их интенсивность резко снижается. По моим подсчетам, 52 ревизии приходятся на александровскую первую четверть столетия и только 38 – на николаевскую вторую четверть940. При всей условности подсчетов, их общая тенденция наглядно демонстрирует, что сенатским ревизиям в системе государственного управления в эпоху Александра I отводилась особая роль.

Идея радикальной «встряски» местного управления посредством проверок Сенатом восходит еще к петровским временам. Само учреждение Сената в 1711 году предполагало закрепление за ним ревизионных полномочий. Примером тому может служить именной указ от 4 апреля 1722 года