Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

30.7.45

винге читает герцогиню малфи и критикует мотив инцеста. почему бы просто не использовать феодальную собственность в качестве мотива катастрофы? я защищаю поэтическую идею: герцогиня, наказанная за свою любовь потерей близких, а затем и смертью, признает и оправдывает любовь брата (кровосмесительную и для нее странную и ужасную) как естественное право.

возвращаясь к Галилею, которого он тоже считает второстепенным произведением, мало о чем говорящим (формально я не особенно сильно защищаю эту пьесу), я рассказываю ему, как она была написана, без всякого намерения что-либо доказать, просто вслед сохранившейся истории, и как, работая над сценической версией с политически бездумным актером лоутоном, наряду с темой, что в этом обществе жажда знания становится опасной для жизни, поскольку общество эту жажду и создает, и карает, появляется другая тема – решающее различие между «чистым прогрессом» науки и ее социально-революционным прогрессом (г[алилей] лишает астрономию молодой буржуазии ее социально-революционного значения, превращает ее в «предмет», стерилизует ее), кроме того, оказывается, что правящий класс осознает тотальность своей идеологии, по крайней мере как факт: он знает, что цепь, которой он сковывает угнетенных, не прочнее, чем самое слабое звено этой цепи, так Галилей в моей версии интересен, по крайней мере, как контраст к притчам, там происходит воплощение идей, тогда как здесь воплощается материя, избавленная от определенных идей.

2.8.45

у магазина встречаю шёнберга. он жалуется на болезни и закон об авторском праве, согласно которому его сын не сможет получать отчисления уже в возрасте 28 лет. старик говорит мне это в третий раз[429], я высказываю предположение, что через 25 лет капитализм будет выглядеть иначе, если он вообще еще будет как-то выглядеть, он отвечает, что другие формы правления пока не так хорошо опробованы, он даже скорее за монархию, поскольку республикам пока едва удается просуществовать дольше пары сотен лет. мы очень вежливо прощаемся, и я везу пиво домой.

3.8.45

план для германии на потсдамской конференции, самое главное: устанавливается экономическое (а значит, и политическое) единство, хоть и трудно, но в эти времена надо помнить, что германия – полностью разрушенное капиталистическое государство, только русские могли бы создать рабочее правительство, например, если бы они в одиночку победили гитлеровскую германию, но даже и тогда этому было бы очень трудно перерасти в социализм, однако щадить капиталистическое государство из-за его рабочих чрезвычайно опасно – русские, отступая, не оставляли целыми и невредимыми свои заводы, гидротехнические сооружения, железные дороги и колхозы, хотя и собирались отвоевать все обратно и вернуться. по поводу уступки территории см. меловой круг. и я до сих пор не могу представить моабитских пролетариев пастухами, так или иначе, мы, те, кто не разделил бы победу гитлера, разделяем его поражение.

5.8.45

the test of a literary critic is what he makes of an unsigned poem [ «тест литературного критика: что он думает о неподписанном стихотворении»] (бентли[430]), за этим стоит представление, что произведения должны оцениваться сами по себе, как насчет удовольствия от анонимных стихов, потому что они анонимны? конечно, о них чрезвычайно трудно судить, даже там, где ими легко наслаждаться, «лицо» поэта – часть «ценности» стихотворения.

[3-9-45]

10.9.45

атомная бомба, современный образ атомной энергии, представляется «простым людям» чем-то совсем ужасным, тем, кто с нетерпением ждет возвращения мужей и сыновей, победа в Японии кажется отравленной, этот супер-пук заглушает все победные колокола.

(лоутон выражает наивные опасения, что наука может быть настолько дискредитирована, что ее зарождение – в Галилее – лишится всякого сочувствия, the wrong kind of publicity, old man [ «неправильная реклама, старик»]).

20.9.45

большую часть времени мы все еще работаем над Галилеем, который у слушателей лоутона в военном госпитале вызывает необычайный интерес, атомная бомба фактически превратила отношения между обществом и наукой в проблему жизни и смерти.

между тем я делаю копию макбета для фильма с лорре и райхером[431]. великий шекспировский мотив ошибочности инстинкта (неясность внутреннего голоса) невозможно возобновить. я вытаскиваю мотив беззащитности маленьких людей перед господствующим моральным кодексом, ограничивающей их преступный потенциал.

25.9.45

говорят, что трехгрошовую оперу играли в берлине при полных залах; затем ее пришлось снять по требованию русских, ввс (лондон) в качестве причины для протеста назвала балладу

«сначала хлеб, а нравственность – потом», я бы и сам не разрешил играть эту пьесу, в отсутствие революционного движения этот message [послание] становится чистым анархизмом[432].

25.9.45

победа лейбористов в англии вызывает у меня очень смешанные чувства[433], протест масс против правления тори, вероятно, приведет к тому, что правление социал-демократической партийной машины будут смятенно терпеть, «западный блок» становится псевдопрогрессивным.

2.10.45

обдумываю Прометея[434], боги невежественны и злы, изобретательно шантажируют жертв, живут за счет жира земли. Прометей изобретает огонь и преступным образом передает его богам, они его ловят и связывают, чтобы он не мог донести огонь до людей, он долго ничего не слышит об этом огне, затем видит на горизонте пылающий пожар: боги использовали его, чтобы грабить людей, боги появляются только как хор.

5.10.45

крупнейшее американское информационное агентство ар давит на Фейхтвангера, чтобы он писал для них с нюрнбергского процесса[435], не как журналист – у них там десятки звездных репортеров – всего 4000 слов в неделю, он отказывается, «я не силен в подобных вещах», – говорит он. «ну, просто сделайте, как можете, ведь просят только вас», – говорю я. «вы переоцениваете этот процесс», – говорит он. «впервые в современной истории правительство предстает перед судом за свои преступления», – отвечаю я. «это несерьезно», – говорит он. «вот для этого вам и надо ехать, – говорю я, – чтобы и о преступлениях этого правительства против собственного народа вспомнили», «вы субъективны, – говорит он, – попробуйте понять мои причины», «вы по счастливому стечению обстоятельств занимаете такое положение, что вас просят говорить, представлять немецких антинацистов, вы не имеете права продолжать писать свой роман, – говорю я, – говорите плохо, заикайтесь, пусть вам затыкают рот, но появитесь на поле боя», «вы же знаете, это не трусость», – говорит он. «я знаю вещь похуже, – говорю я, – это леность». 75-летний Генрих манн, которого я проинформировал, говорит ему, что он бы поехал, не задумываясь, но его, конечно, никто не приглашает.

10.10.45

руководствуясь театральным чутьем, лоутон без устали оттачивает в Галилее