Ники Лауда. Биография - Морис Хэмилтон

что мы пойдем в ресторан с Ники и его тогдашней подружкой. Поскольку я увлекался гонками и уже сам начал принимать в них участие, я, конечно же, знал все про Ники Лауду — как может быть иначе, если ты из Австрии? Мы пошли в кино вчетвером, и он сказал мне: «Я уже купил билеты. Ты должен мне 50 шиллингов». Ему было 47, а мне — 24. Потом мы пошли в итальянский ресторанчик, и возникла неловкость, поскольку ему были не слишком интересны наши разговоры.

Но если уж говорил он, то находил любопытные темы, а до сплетен ему дела не было. В то время у меня появился бизнес в Польше, и я постоянно мотался между Веной и Варшавой. Поэтому Ники заинтересовали конкретные вопросы: насколько заполнены самолеты, какую авиакомпанию я предпочитаю, какое там обслуживание, какой рейс больше загружен — утренний или вечерний — и тому подобное.

Поскольку Вена — достаточно маленькое сообщество, наши пути пересекались на ужинах, вечеринках и разных мероприятиях, и у нас всегда были приятельские, но не близкие отношения. В 2000 году, когда автоспорт стал для меня скорее бизнесом, чем хобби, я сказал Лауде, что хочу побить рекорд для машин класса GT[100] на «Нюрбургринг Нордшляйфе». «И кстати, Ники, я хочу побить и твой рекорд [6 минут 58,6 секунды]!» А он говорит: «Ты что, идиот? Зачем тебе это надо? Даже если и побьешь этот чертов рекорд, всем плевать! Брось! Это слишком опасно!»

Однако я все же поехал туда, прошел круг на разминке за 7 минут 1 секунду и подумал: «Я проеду один круг, даже если пойму, что с машиной не все в порядке». В повороте «Фухсрёре» на скорости 268 км/ч у меня произошел прокол шины; перегрузка в момент удара об ограждение составила 27g. Когда меня везли на скорой в Аденау, ноги жутко болели, и я боялся, как бы меня не парализовало. Потом на самолете меня отправили в отделение неврологии во Франкфурт. Они не знали, что со мной, и летели на очень малой высоте, чтобы избежать давления на мозг. У меня было сломано несколько позвонков, пострадали нервные окончания (пропали обоняние и вкусовые ощущения), и еще я получил тяжелую контузию. Несколько месяцев не мог спать на спине — только сидя.

Я подумал: «Ники прав. Никому нет никакого дела. А я вот теперь в больнице из-за дурацкого рекорда, из-за какой-то блажи, кризиса среднего возраста». Через несколько дней я позвонил Лауде и рассказал, что случилось. Он закричал: «Ведь я же говорил! Какой же ты дебил! Ну и зачем ты это сделал? Этому рекорду сто лет в обед!»

В 2009 году эти двое стали общаться еще чаще, когда Вольфф, инвестор Williams F1, начал посещать гонки как неисполнительный директор. Он вспоминал:

Как-то раз мы летели вместе, и Ники сказал, что если я хочу летать с ним, то он может мне сделать скидку 50 %! Потом кто-то из правления Mercedes поинтересовался, почему с моей точки зрения их команда не конкурентоспособна. Я высказал свое мнение, и мне предложили стать акционером и руководить командой.

Меня попросили сообщить об этом Ники, поскольку он неисполнительный директор, и будет лучше, если узнает обо всем от меня лично. Мы встретились в Бразилии в конце 2012 года, я сказал, что нам нужно поговорить, и предложил пойти поужинать в ресторан. Он ответил: «Нет. Давай сейчас сядем и поговорим. В чем дело?» Когда я пытался настоять на своем, мол, лучше обсудить все за ужином, Ники повысил голос: «Да скажи, наконец, в чем дело!» Я объяснил, что покупаю 40 % акций команды Mercedes и думаю, что стану исполнительным директором. Он буркнул: «Правда? А мне почему не сказали?» Я ответил, что это поручили сделать мне. На самом деле я очень хотел управлять командой и считал, что нам с Лаудой удастся сработаться. Ники обещал дать ответ через сутки.

Не прошло и двух часов, как он пришел в помещение для встреч Williams и спросил, есть ли у меня минутка на разговор: «Я согласен. Давай работать вместе. Думаю, вдвоем мы быстрее придем к цели, чем я в одиночку, но у меня есть одно условие. Полагаю, ты умный деловой человек. Я хочу 10 % от твоей сделки [с Mercedes]». И ушел.

Однако Вольфф не слишком сильно критиковал Лауду за экономность, граничащую с прижимистостью:

Конечно, Ники не нравилось, когда его обижали. Он справедливо считал, что добился всего самостоятельно, тяжелым трудом, и стал и личностью, и брендом. Его возмущало, когда этим пользовались. А в личном общении он был щедрым.

Когда мы вели переговоры с Mercedes, у нас был большой счет от адвокатов, и я сказал ему, что раз он получает свои 10 %, то должен мне 25 % от этого счета. «Ну уж нет, — ответил он. — Не согласен. У меня другое предложение. Ты оплачиваешь весь счет полностью и можешь всегда летать со мной на гонки бесплатно. Больше никого не беру, только тебя». На том мы и порешили.

Однако первые полгода совместной работы не всегда удавалось сразу находить общий язык. Вольфф рассказывал:

Сначала договариваться было очень трудно, потому что мы оба имели собственный бизнес и привыкли принимать самостоятельные решения. Никто никогда не говорил нам: «Надо делать вот так». И внезапно благодаря Daimler мы оказались в одном проекте. Ники часто забывал, что он неисполнительный председатель, и чувствовал себя скорее исполнительным. Иногда мы с ним тянули воз в разные стороны. Словно постоянно пытались выяснить, кто более компетентен в принятии решений.

В 2013 году противостояние ужесточилось из-за шинных тестов в Барселоне. Россу пришло в голову испытать шины на нашей машине, поскольку, с его точки зрения, регламент это допускал. Я сказал, что лучше получить разрешение у Чарли [Уайтинга; гоночного директора F1 и главного «решалы» по всем техническим вопросам]. Я сидел рядом с Россом, когда мы это обсуждали, и Чарли дал нам разрешение. Поэтому, сразу после Гран-при Испании, мы занялись тестами — и получили протест от Red Bull и Ferrari, а потом нас вызвали в Международный трибунал.

Ники возмутился: «Ну и бардак! Мне надо с этим разобраться». Отправился к Берни, а тот сказал: если Росс как владелец команды напишет письмо, где укажет, что нарушил регламент и приносит извинения, то мы отделаемся малой кровью. Мы с Россом заявили, что не