Битва темных душ - Вероника Фокс

Эпона горит.

Пламя жадно пожирает черепичные крыши Черепашьего переулка, лижет вывеску лавки специй — и, найдя новую пищу, перекидывается на соседние дома. Всё, что когда-то дышало уютом и тихим бытом, теперь корчится в огне. Пепел кружится в воздухе, словно чёрный снег: ложится на плечи, застревает в волосах, оседает горькой пылью на губах.

По улицам мечется толпа — люди, эльфы, гномы, оборотни в человеческом обличье, — сливаясь в единый поток паники. Кто-то бежит сломя голову, не разбирая дороги. Кто-то, сжавшись в комок, плачет, прячась в тёмных углах. Кто-то, стиснув зубы, пытается сопротивляться, хотя силы давно на исходе.

Мать прижимает к груди ребёнка и бежит, не оглядываясь. Старик с посохом падает и его тут же затаптывают другие маги, которые спасаются бегством. Торговец пытается спасти свою тележку с фруктами: яблоки катятся по брусчатке, смешиваясь с кровью.

Армия Бруно сеет хаос, не ведая жалости. Гвардейцы с черепами на погонах, демоны из войска Дейлорна, тёмные эльфы с мерцающими рунами на клинках — они идут сквозь город, будто сама тьма шагает по его улицам. Их сапоги стучат по брусчатке в едином ритме, и этот ритм отдаётся у меня в висках, в зубах, в самом центре груди.

Я стою посреди этой суматохи, и мой разум отказывается верить тому, что видят глаза.

Почему? Почему сейчас? Именно сейчас, когда я только-только начала собирать силы, когда рядом Раум, когда Ивви жива, когда Эбби наконец рассказала мне правду об осколках?

— Это не к добру, — тихо произносит Вин, появляясь рядом. Его глаза, обычно озорные и живые, теперь полны серьёзности. Он сжимает рукоять меча так крепко, что костяшки пальцев белеют.

— Аврора, нам нужно двигаться, — кивает Дан, нервно крутя в руках клинок. Лезвие поблёскивает в зловещем свете багрового неба, а на его лице отчётливо проступает напряжение — я вижу, как сжата его челюсть. — Нам нужно к таверне.

Я киваю, но ноги будто прикованы к брусчатке. Внутри поднимается волна такой ярости. Но сейчас мне нужна ясность — холодная и беспощадная.

Я закрываю глаза.

Глубокий вдох. Медленный выдох. И я позволяю магии времени пролиться по венам, заполнить каждую клетку моего тела.

Мир замирает.

Я открываю глаза и вижу, как всё вокруг застыло в безмолвии. Капля пота замерла на виске бегущего мужчины, будто крошечная жемчужина. Птица повисла в воздухе, расправив крылья, словно вырезанная из тонкого стекла. Осколок стекла, сорвавшийся из разбитого окна, застыл в полёте, ловя в своих гранях багровый свет пожара. Даже пламя перестало плясать: его языки застыли в уродливых, застывших изгибах, похожих на изломанные тени.

Я делаю шаг.

Мой ботинок ударяется о брусчатку и звук разносится по улице, как удар колокола, чистый и оглушительный. Моё собственное эхо летит над Эпоной, отражаясь от стен домов, от черепичных крыш, от багрового купола неба, будто город сам повторяет моё имя. Оно слишком громкое и я чувствую, как эта волна проходит сквозь меня, сквозь застывший мир, сквозь самое сердце города.

— Идём, — говорю я Вину и Дану, и мой голос звучит непривычно твёрдо в этой звенящей тишине.

Мы двигаемся вперёд, осторожно огибая застывших людей. Я вглядываюсь в их лица — в каждом застыл свой миг: испуг, решимость, отчаяние. Вот старик, прижимающий к груди кошелёк, будто это последнее, что у него осталось. Рядом — девочка, застывшая в моменте горя: её плечи дрожат, а по щеке катится слеза, превратившаяся в прозрачную каплю. Чуть дальше — молодой маг: он пытался создать защитный купол, но его магия оказалась слишком слабой, и теперь его пальцы так и замерли в незавершённом жесте.

Мы проходим через Черепаший базар. Лавки, которые ещё вчера торговали зельями, амулетами и редкими книгами, теперь пусты и безмолвны. Хозяева либо убежали, либо спрятались внутри, надеясь, что тишина укроет их от беды. Я замечаю старого гнома с седой бородой — он сидит за прилавком, крепко сжимая в руках молот. Его глаза закрыты, а губы застыли, будто в беззвучной молитве.

— Они не слышат нас, — тихо произносит Дан, и в его голосе слышится горькая правда. — Время для них остановилось, и их разум застыл.

Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, обжигающая волна ярости.

Эти люди ни в чем не виноваты. Но от судьбы им совершенно не уйти. И если бы я могла, то спасла бы каждого из них.

Но как сказал Раум — без жертв нам не обойтись.

Мы выходим к таверне «Холодная сталь».

И я возвращаю время вспять.

Всё обрушивается на меня разом — крики, звон стали, запах гари, жар пламени, бьющий в лицо раскалённой волной. Я пошатываюсь, но удерживаюсь на ногах, сжимая в руках клинки, сотканные из чистой магии. Они потрескивают, голубые молнии бегут по лезвиям, и я чувствую, как оружие отзывается на всё, что кипит внутри: на ярость, на страх, на каждую искру эмоций.

И тогда я вижу Мадам Марфель. И Говарда.

Его фигура полупрозрачна, словно сотканная из тумана, но меч в руках — настоящий, тяжёлый, с рунами, выжженными на лезвии. Он похож на морского капитана из старых легенд: высокий, в длинном плаще, который развевается за спиной, будто парус в шторм. Его глаза пустые, без зрачков, и в них нет ничего, кроме леденящего холода.

Мой взгляд скользит дальше, к Мадам Марфель. Она висит в воздухе, скованная невидимой силой, и её тело дёргается, словно рыба на крючке. Седые волосы взметаются вверх, хотя ветра нет. В руках она сжимает короткий меч.

Она брыкается, пытается ударить Говарда, но невидимая сила сжимает её горло, и меч выпадает из ослабевших пальцев, со звоном ударяясь о брусчатку.

— Марфель! — кричу я, бросаясь вперёд. Мне чудится, что каждый шаг отдаётся в груди острой болью от того, что я слишком поздно пришла на помощь.

Я хочу телепортироваться прямо к ней, разорвать эту невидимую хватку, убить Говарда голыми руками, если придётся. Но в этот миг что-то тяжёлое, железное врезается мне в бок. Я лечу кубарем по брусчатке, больно ударяясь плечом о камни, о землю, обо что-то ещё.

Мир крутится, сливаясь в пёструю карусель, и я не могу понять, где верх, а где низ.

С трудом поднимаюсь на четвереньки, сплёвываю кровь и вдруг замираю.

Говард заносит меч над мадам Марфель. Она по-прежнему висит в воздухе, беспомощная, но её глаза, коньячно-жёлтые, столько раз глядевшие на меня с