Красные ночи - Генрик Цибульский

Внезапно со стороны леса раздались выстрелы из винтовок бандеровцев. Юный Волак свалился с лошади на землю. По приказу командира отряд за несколько прыжков достиг леса. Ещё один всадник был ранен, но остальные укрылись среди деревьев. Сильный и меткий огонь делал своё дело. Бандеровцы не выдерживают нервного напряжения и отступают.

Партизаны бросаются в погоню, но лес становится всё гуще, здесь легко ошибиться, можно попасть в своего. Прямо под дуло Коксановича внезапно выскакивает бандеровец, который до последнего момента был уверен, что перед ним стоит товарищ. Бежать было уже слишком поздно. Бандеровец бросает оружие и умоляюще просит:

«Пан, не стреляйте!»

Владек приказал ему идти впереди него на поляну, где уже собрались все разведчики. Солдаты уложили на импровизированные носилки тяжело раненого Волака, который вскоре скончался, и так, лишившись двух человек, разведка вернулась в Пшебраже.

Когда мне доложили о его прибытии, я сразу же помчался в район четвёртой роты.

Партизаны собрались вокруг пленного боевика УПА. Я видел, что он дрожит от страха. В руке он крепко сжимал кепку с тризубом.

«Откуда ты?» — спросил я его.

«Из Гарайновки292.»

«Как долго ты в банде?»

«Два месяца.» — Бандеровец старался говорить по-польски.

Я начал расспрашивать его о данных, касающихся его отряда, о численности банд в том районе, о фамилиях командиров. Через час такого допроса, проводившегося в тоне обычной беседы, бандеровец немного пришёл в себя. Он перестал дрожать, отвечал по-существу, и — как казалось — без уклонений.

Во время допроса я размышлял, что мне с ним делать. Он был молод, ему было не больше девятнадцати лет, но, с другой стороны, такой глуповатый силач мог уже иметь на совести немало польских жизней.

«Ну, скажи, что нам с тобой делать?» — спросил я его в какой-то момент.

Его лицо покрылось мертвенной бледностью. В глазах появились слёзы. Он выглядел как подросток, который натворил что-то плохое и знает, что наказание ему не миновать.

«А может быть», — думал я, — «несмотря на принадлежность к УПА, куда его, как он уверяет, зачислили вопреки его воле, он действительно невиновен? Ведь у нас было столько примеров человечного отношения украинцев к полякам, столько раз отдельные украинцы сочувствовали нашим бедам и пытались нам помочь, предупредить нас об опасности...»

«Ты останешься жив», — сказал я, положив руку парню на плечо. — «Но мы должны проверить, правда ли то, что ты нам рассказал.»

Он начал горячо уверять меня, что ни в чём не солгал. Конечно, мы можем провести расследование в его селе и наверняка убедимся, что он говорил только правду.

Так в Пшебраже поселился первый и — как оказалось позже — последний пленник. Парень вёл себя безупречно. Он доил коров, топил печи, а по вечерам рассказывал украинские сказки.

Сначала за ним постоянно следил один из часовых. Со временем наша бдительность начала ослабевать. У пленного было много возможностей для побега, но он ни одной из них не воспользовался. Ему неплохо жилось в Пшебраже. Он получал столько же провианта, сколько и каждый из партизан, у него был крыша над головой, и с ним хорошо обращались.

Он пробыл в Пшебраже вплоть до освобождения. Позже он исчез куда-то вместе с другими людьми, которые разбежались по Волыни, как птицы, выпущенные из долгого плена.

Когда выпал первый снег, жизнь в Пшебраже ещё больше стабилизировалась. УПА теперь готовилась к подпольной диверсионной борьбе.

В один из январских дней партизаны четвёртой роты попросили у меня разрешения пойти на охоту.

На первый взгляд это предложение казалось шокирующим, однако по сути было вполне разумным. В Пшебраже постоянно не хватало мяса, а здесь, на расстоянии менее нескольких километров, простирались знаменитые леса князя Радзивилла, куда до войны съезжались на охоту крупнейшие промышленные магнаты и аристократия.

У меня не было причин возражать, тем более что многие партизаны были родом из тех краёв — из Дерманки, Гуты, Марьяновки — и знали эти леса как свои пять пальцев.

На охоту отправились несколько человек, и среди них был мой брат Мунек. Погода была великолепной, пушистый снег облегчал выслеживание дичи, и тем не менее до полудня улов был скудным: один козёл, лиса и три зайца.

Решили устроить ещё одну, последнюю, загонку. Огромной дугой окружили территорию обширного болота, после чего двинулись к берегу, стараясь загонять дичь на линию засады.

В самом конце правого фланга шли два юноши: Мунек и его ровесник Ромек Волак. Вооружённые пистолетами-пулемётами, они смело отклонялись вправо от линии загона. Они надеялись, что таким образом перекроют путь дичи, убегающей в стороны. Болото было замёрзшим и засыпанным снегом.

В какой-то момент ребята пришли к выводу, что оказались слишком далеко от центра облавы. Они остановились, чтобы сориентироваться, в каком направлении движется загонка. Услышав отдалённое эхо выстрелов, они ускорили шаг.

Именно тогда они заметили какую-то импровизированную хижину. Из куска трубы, торчащего на её крыше, валила бледная струйка дыма. Значит, хижина была заселена.

Парни спрятались в кустах и начали совещаться. Если они попытаются сами выяснить, что скрывается внутри хижины, то могут наткнуться на многочисленную группу бандеровцев, а с другой стороны — попытка привлечь подкрепление может спугнуть банду.

В конце концов оба решили, что разберутся с этим делом сами.

Внутрь хижины вёл только один вход. Они осторожно подошли поближе и спрятались за кустами.

«Выходите немедленно, или я стреляю!» — во весь голос закричал Мунек. Одновременно он прижал к себе автомат, чтобы в случае огня из-за двери сразу же ответить очередью.

В хижине поднялась необычная суматоха. Мунеку показалось, что он слышит какой-то плач и крики.

Через мгновение занавес, закрывавший вход, приоткрылся, и на пороге появился истощённый, небритый мужчина. Сразу за ним вышли женщина и двое маленьких детей. Все держали руки, поднятые вверх.

Прошёл момент взаимного удивления, и оба парня поняли, что перед ними какая-то еврейская семья.

«Не бойтесь», — начал успокаивать их Ромек. — «Мы не бандеровцы. Мы пришли из Пшебраже. Вам ничего плохого не грозит.»

Евреи по-прежнему стояли в ужасе, уставившись на Ромека.

Ромек остался снаружи, а Мунек вошёл внутрь лачуги. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел ужасающую картину нищеты, выглядывающей из каждого угла этого жилища. Посредине тлел костёр. Дым вился по всему внутреннему пространству лачуги, и лишь часть его исчезала в отверстии, заканчивающемся трубой. У одной из стен