Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед

хотел хорошо справиться. Он не относился к этому легко. Он чувствовал, что на кону многое. В нем достаточно эго и гордости, чтобы хотеть, чтобы и его выступление, и кино выглядели правдоподобными. И это вытеснило его жизнь. Для него это было трудно еще и потому, что сильно отличалось от его обычного процесса. Он тот, кто делает то, что делает, очень одиноким путем. Во многом так, как мы показали это в фильме, когда вы видите Джимми пишущим – все эти бумаги были черновиками Маршалла, – этот крошечный почерк, плотно умещенный в страницу. Это был очень личный и внутренний процесс, и при работе с кино ему приходилось постоянно работать не только со мной, но и с другими актерами и механиками киносъемочного процесса. Это очень вмешивалось в его жизнь. Он считал это утомительным».

«Я по многу часов работаю в студии, но это мое личное время и это что-то, что находится под моим контролем, – согласился Эминем в MTV Asia. – Трудно быть в чьем-то еще расписании в чье-то еще время. Это было отвратительно. Это напоминало учебный лагерь для актеров. Было трудно, с пяти утра и до семи-восьми вечера. Потом время буквально чтобы поспать и вернуться обратно». Для Зэди Смит он признался: «Играть было трудно, это не было второй натурой, как рэп. Может, я попробую еще, но не так, чтобы я был в каждой сцене и все держалось на мне». Как вспоминал Хэнсон: «После нескольких недель работы он сказал мне: “Ты не шутил…” И в последний день съемок я спросил его: “Как ты?” И он ответил: “Больше никогда”. И он был серьезен. Это было трудно. Но оно стоило того для нас обоих».

Когда фильм был завершен, отзывы быстро доказали, что он вышел достойным. Первый черновой монтаж критики увидели на кинофестивале в Торонто 8 сентября.

Все началось в туалете. Эминем в роли Джимми боксирует, держа руку так, будто в ней микрофон, готовясь к рэп-баттлу. Его взгляд выглядит мертвым, и он так нервничает, что его тошнит. Вызванный на сцену другим участником группы Three One Third – 313 – городской телефонный код Детройта, 810 означает пригород, цвет кожи, написанный цифрами, как и номер мили, определяет твою жизнь, – он выглядывает через тусклый дым во враждебно настроенную черную толпу. Высокий черный рэпер, его оппонент (сыгранный Пруфом), становится с ним лицом к лицу и тратит 45 секунд их баттла на то, чтобы сказать, что люди смеются над ним, «потому что он белый». В свою очередь Джимми просто прижимает микрофон к своей шее, будто он душит его, в глазах страх, в мыслях пусто, ничего не говорит. Свист вокруг него становится громче, он покидает сцену. Это все были унижения, которые Эминем терпел в настоящем Shelter и других клубах, в одной сцене, годы провалов, которые его фанаты никогда раньше не видели, воскрешенные в его первом крупном фильме.

Повсюду «Восьмая миля» крутилась вокруг личной нулевой отметки его звезды со взглядом следователя. Похожая на храм парковка театра Michigan, сгоревшие здания, оставленные гнить посреди улиц, крытое стрельбище рядом с трейлерным парком, где жила его мать, и домашний кошмар за ее дверью, поездки на автобусе вверх по 8-й миле на свою работу на автозаводе; скрытый контекст его записей обрел плоть, борьба Хэнсона за то, чтобы снимать здесь, оправдала себя. В одной сильной сцене, где Three One Third бродят по заброшенному, некогда богатому семейному дому, в небезопасных пустотах которого была изнасилована маленькая девочка, потом сжигают его дотла, когда их боевой участник Диджей Из язвит: «Город его снес? Нет, они слишком заняты строительством казино», – драматически обращая внимание на проблему Детройта глобальной аудитории, что показывало, каким бельмом был теперь Эминем для родного города, и насколько он был для него важен. Когда Джимми и его команда наблюдают за огнем, сцена, идея Хэнсона, напоминает о тысячах таких опасных уродств, сожженных разъяренными жителями во время «Дьявольской ночи» (Хэллоуин в Детройте, как в песне D12) в 1995-м, пылающий бунт 1967-го, процветающее здание и город, которые когда-то приносили радость, и счастливый семейный дом, в котором Джимми и Эминему было отказано.

Фильм смотрели также ради того, чтобы найти новые зацепки о прошлом Эминема, новые детали, которые он раскрыл Сильверу. Мама, сыгранная Бейсингер, гламурная, но нестабильная, не заслуживающая доверия, показалась больше уставшей, чем неспособной любить своего сына, чем Дэбби в памяти Эминема, хотя ее пьяные буйства и жизнь за счет партнеров-нерях казались знакомыми. Ее щедрое предложение передать Джимми ее машину на его день рождения, чтобы он мог добираться до работы, которую он не мог позволить себе потерять, следующим утром обернулось тем, что это ржавое ведро с болтами окончательно сломалось, стоило ему повернуть ключ, что выглядело как симптоматическая озлобленность, взятая из жизни, как и то, что Джимми дерется с парнем, на сторону которого она встает, потому что ей нужны его деньги, пока его маленькая сестра со страхом прячется в углу. Но слияние выдумки и биографии оставило все это догадками, откровенность его голоса, которая звучала с записей, здесь была невозможна.

Самыми разоблачающими были сцены о творчестве: набрасывание на листке в автобусе, обмен рифмами с Фьючером на солнечной улице, удовольствие, освещающее его лицо. Выступление Эминема, на котором держался фильм, было построено на такой простой честности: его высокий обычный голос, незнакомая улыбка и голубые глаза, способные отразить и легкую мечтательность, и апатию, и его небольшая белая фигура в сравнении с почти всеми окружающими его показывали его уязвимым и сочувствующим, когда его публичный голос, который он строил еще со времен, к которым возвращался фильм, мог быть резким и противоречивым. В сдержанной постельной сцене с Мерфи облегченный вздох и наклон головы, когда он кончил, были необычно нежными и эротичными. А в сценах баттлов присутствовала легкость его собственного рэпа, хоть они и были довольно отличны, даже в тоне отчаянной напряженности в финале, победоносном противостоянии. «Давай же, Элвис», – дразнит его огромный чернокожий оппонент, бросаясь картами из колоды расовых придирок. Написанный Эминемом ответ Джимми попросту разрывает его собственные недостатки как белого отребья лучше, чем когда-либо смог бы его враг, возвращение к разбитой самооценке из The Slim Shady LP, что, казалось, обрекало его на провал. Удушающая тишина, охватившая Джимми в начале, заткнула его оппонента, не находящего слов. Но, по традициям временного триумфа рэперов рабочего класса, которые не стали Эминемом, за его победой следует очередная рабочая смена на заводе. Последний кадр показывает встревоженную, скрываемую улыбку, и он уходит.

Показы в Торонто превзошли все ожидания. Толпа, включая посетителей Фестиваля Майкла Дугласа, Шэрон Стоун