Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов

пришлось набраться терпения и ждать решения вопроса о своей судьбе в немецких и турецких инстанциях. Дело было в том, что германскую сторону на тот момент особенно занимал вопрос о способах дальнейшего применения военнопленных, а следовательно и изменения директив пропаганды.

Изменение курса пропаганды в 1916 г. и его результаты

Причины изменения директив пропаганды. Ещё до отъезда татарских «джихадистов» в Турцию, 14 марта 1916 г., Надольны сообщил о необходимости после отправки батальона добровольцев из Вайнбергского лагеря «существенного преобразования и упрощения пропаганды»[805]. 25 марта он повторил то же самое по отношению к Лагерю Полумесяца, объясняя это тем, что «Турция больше не придаёт никакого значения отправке этих добровольцев»[806]. 31 марта он сообщил в Департамент размещения военнопленных при Военном министерстве следующее: «После того, как турецкое правительство заявило о том, что после транспортировки 2000 добровольцев остальных оно сможет принимать только в качестве рабочих и поселенцев, общая пропаганда в целях военного использования в будущем не предусматривается» и «дальнейшая агитация среди пленных должна быть предоставлена по существу Военному министерству и МИД». Участие в пропаганде инстанций Генерального штаба должно было далее происходить только по решению начальника Генштаба и только лишь в группах, для которых остаётся возможность военного применения[807]. В начале декабря 1916 г. Военное министерство распорядилось о том, что пропаганда «джихада» должна быть прекращена[808].

Причиной такого поворота, как считал Г. Хёпп, прежде всего стали случаи дезертирства и неуправляемость «джихадистов», из-за которых были даже случаи отказа командования от управления бывшими военнопленными из Берлина[809]. Например, Герольд Гляйх, немецкий начальник штаба 6-й османской армии, располагавшейся в Ираке, назвал образованный в Стамбуле марокканский батальон «джихадистов» «дикой, развязной ордой». Он сообщал, что никто не хотел брать к себе этих людей, и в конце концов батальон был присоединён к 13-му корпусу и отправлен в июне 1916 г. на Персидский фронт[810].

Отказ Турции от дальнейшего принятия мусульманских добровольцев из Берлина, считает Г. Хёпп, был связан в некоторой степени и с протестами против вербовки «джихадистов» со стороны испанского посольства, которому было поручено соблюдение интересов России и Франции[811].

23 марта 1916 г. О. фон Везендонк отметил, что ещё до отправления военнопленных МИД должен был осознать, что сразу по прибытии в Турцию, после долгого беззаботного пребывания в немецком лагере, воодушевление добровольцев быстро пройдёт. Бывшие военнопленные из Германии, содержавшиеся «в особых» лагерях в качестве «гостей немецкого кайзера» и воодушевлённые иллюзиями о том, что в Турции они будут приняты в качестве борцов за свободу ислама во главе с султаном, вероятно, надеялись на особое внимание и заботу со стороны турецких братьев, но, увы, оказались в совершенно других условиях[812].

О фактах ненадлежащего обращения турецких военных с «джихадистами» и случаях дезертирства сообщалось в тайной дипломатической переписке между Турцией и Германией. Например, в телеграмме немецкой дипломатической миссии в Алеппо, адресованной в МИД, сообщалось, что среди прибывших в Турцию «джихадистов» «разные эксцессы были вызваны тем, что турецкие офицеры недостаточно заботились о них»; их положение в Турции не соответствовало обещаниям, которые им давали в Германии[813]. Германский посол П. Меттерних также высказывался о том, что «джихадисты» разочарованы; как только они оказались в Турции, стали проявлять недовольство и упрямство из-за плохого обращения и недостаточного питания[814].

13 июня 1917 г. рейхсканцлеру Беттману фон Холльвегу из немецкого посольства в Турции передали, что принятие турками алжирских военнопленных из Цоссена совершенно противоречило обещаниям, которые они слышали в Германии. В письме сообщалось, что турки «не в состоянии и не хотят выполнять эти обещания» и что «джихадисты» очень сильно разочарованы, так что будет неудивительно, если вскоре они превратятся в заклятых врагов немцев[815]. К этому письму был приложен отчёт, составленный по рассказам трёх алжирцев, прибывших в Стамбул 19 апреля 1917 г. в составе последнего транспорта из 113 человек. Часть из них дезертировала по дороге в Турцию, один бросился в море от отчаяния. Сразу после прибытия в Стамбул они были опрошены: кто будет нести военную службу, а кто хочет работать в качестве гражданского лица. Всего лишь около 10–15 человек изъявили желание пойти на военную службу, остальные — выбрали работу. Однако в конце концов все они принуждались к военной службе, а при уклонении были наказаны ударами или подвергались голоду. «Джихадистов» даже не могли обеспечить нормальным питанием, несмотря на то, что они участвовали в строевой подготовке, а о получении обещанных денег не могло быть и речи.

Когда два солдата пожаловались в немецкое консульство и затем генералу Баку на плохое отношение со стороны османских военных учреждений, по возвращении в казарму они получили в наказание удары палкой. Никто из этих людей больше не хотел участвовать в войне[816]. Полностью разочаровавшиеся, они стали в конце концов совершенно неуправляемыми и казались турецким военным «чрезмерно избалованными»[817].

Военный атташе германского посольства в Турции генерал Лоссов объяснил, что «недостатки при размещении добровольцев, вызвавшие их недовольство, были связаны с отсутствием Энвера-паши», и сообщил о том, что ничего подобного в будущем не произойдёт[818]. Однако уже в октябре 1915 г. Вангенхайм дал знать о неодобрении Энвером-пашой пропаганды «джихада» в мусульманских лагерях в Германии[819]. Вскоре турецкие официальные лица, посещавшие Вайнбергский лагерь, изменили содержание своих выступлений. Вспомним уже упоминавшиеся выше факты: целью визита в Вайнбергский лагерь турецкого министра образования Назым-бея ещё в декабре 1915 г. было объяснение комендатуре и пленным о целесообразности их постепенного переселения в Анатолию[820], депутат турецкого парламента Мустафа Надим, выступая перед военнопленными в лагере 26 мая 1916 г., также ни словом не упомянул слово «джихад».

В целом турецкое правительство уже не видело в пропаганде «джихада» никакой перспективы, наоборот, теперь оно должно было опасаться панисламизма, который мог содействовать консолидации арабского движения вокруг эмира Мекки Али-Хусейна и быть направлен против самих османских властей. Теперь турецкие власти были вынуждены искать поддержку в идеологии тюркизма и туранизма, и их взор был направлен на территорию Российской империи с многочисленным тюркским населением. Российские военнопленные в Вайнбергском лагере теперь нужны были не для «джихада», а для заселения «нетюркских» территорий Османской империи.

Заселение Анатолии представителями мусульманских, преимущественно тюркских народов должно было стать одним из этапов на пути реализации туранистских устремлений турецких властей, т. е. создания «Туранского государства»[821]. О «великой империи Туран» говорил, например, выступая 22 декабря 1915 г. в Вайнбергском лагере министр образования Турции Назым-бей, который призывал военнопленных переселиться в Анатолию