Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

восхождение художника на идеальный Олимп, населенный полубогами. А его близость к кружку Реджинальда Поула и Виттории Колонна укрепила положение, которого он достиг в ходе своего долгого и многотрудного продвижения в обществе.

Этим друзьям Микеланджело посвятил свои «малые» творения, созданные в моменты, оставшиеся свободными от задач, возложенных на него папой. В те годы все картины и рисунки, написанные Микеланджело, затрагивали благочестивые темы, к которым он приходил в своих размышлениях, проповедям и литературным произведениям «спиритуалов». К сожалению, от этих его творений, связанных с людьми и событиями, подвергшимися затем преследованию инквизиции, ничего не осталось, кроме таинственных свидетельств, говорящих об опале. Упоминается распятие из слоновой кости, один из предметов коллекции, собранной Алессандро Фарнезе в его римском дворце около 1570 года: «Распятие из слоновой кости, крест и подножие из эбенового дерева, монограмма и диадема, позолоченные рукой Микеле Анджело», а также «рисунок карандашом на бумаге, натянутой на панель и в раме из орехового дерева, с изображением „Распятия“ работы Микеланджело»[177]. Две картины, «на одной Христос, а на другой Благовещение», Микеланджело подарил Урбино, после смерти последнего они были перечислены в инвентаре его дома в Кастельдуранте: это копии двух картин, основывавшихся на его собственноручных эскизах. Как таковые они должны быть вписаны в каталог[178].

Творчество Микеланджело в этот период покрыто весьма густым туманом, который критики пытались развеять, но без особого успеха. Удалось идентифицировать лишь два рисунка, находящихся сегодня в Лондоне и Бостоне. Сюжетом одного из них является «Распятие», а другого — «Пьета»; они соотносятся с теми рисунками, которые, по мнению Асканио Кондиви, художник сделал для Виттории Колонна. Хотя подлинность этих рисунков по-прежнему ставится под сомнение, но относительно выбора их сюжета вопрос отпадает. Оба рисунка появились между 1540 и 1545 годами, в результате размышлений Микеланджело в «Церкви Витербо» на тему жертвоприношения Христа как основания и источника спасения души.

«Иисус Христос на кресте, не кажущийся мертвым, как обычно делается, но живой, с лицом, поднятым к отцу, и кажется, что он говорит: „Эли, эли!“ — откуда можно увидеть, что это тело не оставлено висеть безжизненным, но кажется живым, и извивается, испытывая тяжкие мучения». Это подробное описание Асканио Кондиви собирает в себе всю силу мысли и страсти, которую Микеланджело и его друзья посвятили в те годы жертвоприношению Спасителя. Благочестивая литература, которая в эти годы развилась вокруг единомышленников Поула, доказывает ценность бесконечного милосердия этого жеста, а Микеланджело ее умещает в один образ, очень простой, но вместе с тем выражающий всю мысль и всю страсть интеллектуалов, в те годы сконцентрировавшуюся на этой теме. Образ становится иконой и, подобно удару кинжалом, мгновенно пронизывает сознание и вонзается в сердце со всей силой, болью и красотой великого события.

В «Распятии», сделанном для Виттории Колонна, красота — ключ к эмоциональному участию зрителя в мученичестве Христа, к которому стремится Микеланджело. Христос, извивающийся от боли как обычный человек, не несет в себе ничего абстрактного и сверхъестественного. Это красивый мужчина, который мог бы сойти с креста и заключить в себе целый мир, собрав его в тело с идеальными пропорциями. Если бы вместо гвоздей и креста у него была другая опора, этот Христос мог бы стать Аполлоном, гордо демонстрирующим свою красоту. Атлетическая фигура столь убедительна в движении, что все изображение может свестись к существенности тела и жеста. Всё исчезло: ландшафт и даже сам крест. Вся сила события — в теле, которое извивается, сохраняя даже в своем мученичестве царское достоинство, рождающееся из уверенности в собственной жертве, из желания отдать собственное тело ради спасения людей. Более ста лет до этого Брунеллески упрекал молодого Донателло, что тот распял Христа, похожего на крестьянина, не приняв в расчет красоту и царское достоинство, подобающие Христу. Своим «Распятием» Микеланджело закончил долгий путь, который прошли художники Возрождения к уподоблению красоты и Божественности, как за две тысячи лет до того сделали греки.

Те же элементы красоты, сдержанной элегантности чувств воздействуют на зрителя и в «Пьете», сделанной для Колонна и ее друзей. Здесь прекрасное тело Христа-Аполлона тоже полностью выставлено перед людьми. Ангелы, кажется, скорее демонстрируют умершего молодого человека, чем помогают ему. Все страдание, сдержанное и ни в коем случае не преувеличенное, уместилось в отчаянном и вместе с тем безропотном жесте Матери, которая рожает его во второй раз, отдавая смерти, предназначение которой — спасти людей.

Эти два рисунка, или, вернее, две иконы, являют собой наивысшую точку как мистического, так и «языческого» изображения католической Страсти. Поэтому они и возникли внутри кружка, пропитанного духом классицизма и язычества, способных выразить те чувства и образы, с которыми отождествляли себя Реджинальд Поул, Виттория Колонна, Маркантонио Фламинио и другие друзья Микеланджело, создавшего эти маленькие шедевры. Оба изображения «античны» не только по причине тщательно выверенных и изысканных пропорций аполлоновского тела Христа, но в особенности из-за сдержанности чувств, никогда не обременяемых чрезмерным натурализмом, который делает вульгарными произведения современных Микеланджело художников. Классицизм, наполняющий их особенным смыслом в позднегуманистическом кружке Поула, — порог абстракции, на котором останавливается образ, колеблющийся между идеальной красотой и натуральным правдоподобием. Это равновесие абстрактного канона и натуралистических намеков составляет специфический характер классицизма Микеланджело, достигающего в обоих рисунках и в те годы вершины своей зрелости.

Способность тела выразить любой оттенок духа и чувства собственной мимикой и красотой, своим способом занимать пространство — очень «классический» способ воздействия на зрителя образами. Микеланджело искал его всю свою жизнь и окончательно нашел в эти годы, погрузившись в глубокое и изысканное благочестие кружка Витербо. Чтобы понять, насколько классическим является его поздний язык, насколько все сосредоточено на теле и на жесте, хватило бы того факта, что в обоих изображениях полностью пропадает ландшафт. Это классицизм, происходящий скорее из образцов древности, чем из трактатов Платона о философии. Нечего удивляться, что эти образы сумели внутри узкого, но могущественного кружка соединить веру и культуру, стать знаком идентичности, превращающим размышления и поиски «спиритуалов» в чистое чувство.

Почти нет сомнений, что Микеланджело самолично сделал для Виттории еще одно «Распятие» и одну «Пьету». Между тем, другие изображения или копии его картин, сделанные с его собственноручных эскизов заслуживающими доверия живописцами, такими, как Венусти, начали распространяться среди друзей, которые посещали художника в эти годы.

Погрузившись в хлопоты Тридентского собора, Реджинальд Поул взял с собой на время своего переезда небольшую картину Микеланджело и предложил ее в качестве царского подарка, достойного получателя, кардиналу Эрколе Гонзаге, могущественному союзнику императора Карла V в Италии, говоря, что мог