Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

в старости. Его болезнью занимался старый и близкий друг Луиджи дель Риччо, его основное связующее звено с папой. Он поместил его в дом Роберто Строцци, другого богатого эмигранта-республиканца, и нанял лучшего врача Рима, чтобы тот его лечил. Едва набравшись сил, Микеланджело написал Леонардо очень злое письмо, угрожая лишить его наследства и высказывая все подозрения, мешавшие его дружбе с единственным наследником семьи, человеком, на которого в конечном счете он работал как проклятый.

Лионардо, я был болен; и ты, по настоянию сера Джован Франческо, приехал, чтобы увидеть, как я умру, и проверить, что я тебе оставлю. Неужто так мало моего имущества во Флоренции, что тебе недостаточно? Ты точно напоминаешь своего отца, который во Флоренции выгнал меня из родного дома. Знай, что я сделал такое завещание, что о том имуществе, которое у меня есть в Риме, ты можешь больше и не думать. Иди с Богом и впредь не приезжай ко мне, и не пиши мне, и не поступай, как скажет священник[180].

Другой жертвой его анафемы, «священником», который, по мнению Микеланджело, подтолкнул Леонардо приехать в Рим, чтобы убедиться, что Урбино не лишит его наследства, был старый друг Джованни Франческо Фаттуччи, всю свою жизнь помогавший и служивший мастеру.

Здоровью Микеланджело, конечно, не пошла на пользу разрушительная ярость, которой он предавался, выздоравливая в постели, предоставленной ему в доме Строцци, — несмотря на накопленные богатства, дом в квартале Мачелло деи Корви не подходил для столь чрезвычайного случая. Да и характер старого больного художника нисколько не смягчился, как и его республиканский пыл. Хотя политики в Италии считали, что теперь оттеснить Козимо Медичи от управления Флоренцией будет очень трудным делом, Микеланджело и немногие друзья, с которыми он встречался, продолжали мечтать о возрождении Флорентийской республики. Являлось ли это достоинством или недостатком, но Микеланджело никогда не был способен смириться с гибелью тех немногих, но твердых идеалов, которые он для себя избрал в жизни. Находясь в своей постели в палаццо Строцци, откуда он мог видеть Тибр, ставший в пору засухи таким же желтым, как сено, которое косили в его родных краях, Микеланджело сообщил Франциску I, королю Франции, что, если тот вернет свободу Флоренции, он воздвигнет ему бронзовую статую на площади Синьории. Что было еще более исключительно, он собирался сделать это на собственные средства.

Ярость против любимейшего племянника, тем не менее, перекипела и утихла, и даже Фаттуччи был прощен. В своей резкой и инфантильной манере Микеланджело написал ему через некоторое время, послав сонет, как в старые добрые времена, чтобы дать понять, что он еще жив и что в душе, терзаемой призраками недоверия, еще теплится лучик благодарности. Но его республиканские убеждения, столь упорные и далекие от реальности, не могли не беспокоить его родных, живших во Флоренции, где шпионы Козимо регулярно докладывали о республиканской активности Микеланджело и его друзей. Со своей стороны, Козимо вел мудрую политику собирания всех лучших флорентийских сил и очень хотел включить и Микеланджело в свой проект умиротворения. В середине 40-х годов он уже проявил редкую заботу о судьбе мастера и о произведениях искусства, которые находились в его доме. А когда художник заболел во второй раз, зимой 1546 года, он, не колеблясь, послал молодого Леонардо в Рим, отрекомендовав его Лоренцо Ридольфи, с тем чтобы тот помог собрать все, что находилось в доме дяди, в случае его смерти. Козимо считал это самым надежным способом завладеть теми произведениями, которые все еще находились у Микеланджело и в которых тот ему отказывал[181].

В маневры, имеющие целью сблизиться с художником, были вовлечены и его старые друзья, например Бенвенуто Челлини, который около 1551 года посетил Микеланджело от лица Козимо, чтобы предложить ему вернуться во Флоренцию, где он был бы покрыт почестями. Но Микеланджело придерживался совсем другого мнения. Флоренция, которую он любил и от которой не мог отречься, была воссоздана им в Риме, в маленьком кругу друзей, где он регулярно встречался с Донато Джаннотти, Роберто Строцци, Луиджи дель Риччо и Франческо Бандини. Все они являлись эмигрантами-республиканцами, но принадлежали к лучшим семьям Флоренции, в том смысле что могли похвастать несколькими веками прямого участия в общественных делах, а это в глазах Микеланджело определяло высший уровень гражданского нобилитета. Донато Джаннотти был одним из интеллектуальных вождей республиканского восстания 1527 года и с тех пор не разлучался с Микеланджело. В высшей степени образованный и утонченный, Джаннотти стал секретарем кардинала Ридольфи и ввел Микеланджело в литературный мир. Именно он вдохновил художника на создание скульптуры «Брут», которую Микеланджело преподнес кардиналу Ридольфи, главнейшей фигуре антимедичейской партии в Риме, чтобы восславить убийство (или «тираницид», как предпочитали его называть) коварного Алессандро Медичи руками его троюродного брата Лоренцино в 1537 году. Он исправлял сонеты Микеланджело и даже изящные письма, например, адресованные Виттории Колонна. И ему же мы обязаны одним из самых прекрасных свидетельств о жизни Микеланджело в середине 40-х годов: удовлетворенного человека, влюбленного в своих друзей и в разговоры, которые он с ними ведет, гуляя по Риму. Этот город все они, изгнанники-флорентийцы, не могут не любить. Время, оставшееся от трудов на ниве искусства, посвящается культу Данте и поэзии, а также наслаждению музыкой и истинной дружбе, которой он признается в рабской преданности.

Один из этих счастливых дней, когда небольшая компания бодрых семидесятилетних стариков неторопливо гуляла по Капитолию и мраморным Форумам, заросшим лаврами и каменными дубами, на наше счастье, стал известен из рассказа в форме диалога, позже опубликованного все тем же Джаннотти. Мы узнаем оттуда ценнейшую информацию, которая подтверждает подозрения, появляющиеся благодаря многим документам, связанным с Микеланджело. В диалоге он говорит, что неспособен отдаться чувственности любви и страсти, потому что это отвлекло бы его от творчества и работы, которые могут расцвести лишь в условиях полной концентрации и отказа от любой другой жизненной необходимости. Величие искусства рождается, как он сам признается, путем отказа от счастья в жизни, как если бы эти две сферы противопоставлены друг другу. Это очень современный взгляд на собственную творческую деятельность, и другие художники, которые будут жить в гораздо более близкие нам эпохи, попытаются принести такую же сознательную жертву. Микеланджело пришел к этому инстинктивно, бессознательно и лишь в конце своей жизни спокойно принял собственный выбор — после того, как провел семьдесят лет в страданиях, воздвигая сияющую стену своего искусства, чтобы отгородиться от страха, вызванного его собственными импульсами.

В свете этих представлений можно объяснить