Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

бы получить и другие картины от Виттории. Эрколе не мог принять эту реликвию, удовольствовавшись тем, что приказал снять с нее копию. «Монсиньор мой, брат мой, если бы Вы могли бы передать мне эту картину с образом Христа, что у достопочтеннейшего Поула, лишь для того, чтобы я мог заказать ее копию мессеру нашему Джулио Романо, который находится здесь, а затем вернуть ее, мне было бы в высшей степени ценно обладать ею, и, если учтивость кардинала позволила бы совершить это дело, говорю Вам свободно, что не допускаю, чтобы он лишил ее себя каким бы то ни было образом, ибо я не знаю, где может находиться образ Христа, как не в руках того, кто носит его высеченным в сердце»[179]. Из слов Гонзаги очевидно, что речь идет не об обычной картине, но об истинной реликвии. Такой художник, как Джулио Романо, был способен скопировать ее, но никоим образом не способен замыслить, поскольку у него нет того благочестия, которое, согласно словам всех друзей, осияло сердце Микеланджело.

Флорентиец Франческо Бандини, друг Микеланджело еще с республиканских лет и богатый эмигрант-банкир, приказал сделать статую по той «Пьете», которая была написана для Виттории и которую Поул взял с собой в Тренто. Сам Мороне еще многие годы спустя просил Микеланджело изобразить Христа, которого художник умел передать, как никто другой. Как мы видим, все, кто стоял во главе кружка реформаторов, были покорены талантом Микеланджело и его творениями, бывшим в их глазах знаком принадлежности к их партии.

Посредством рисунков и небольших благочестивых картин Микеланджело установил более тесные связи со своими друзьями, связав свое творчество и размышления Виттории Колонна. Кто из этих двоих и каким образом влиял на другого, почти что бесполезно выяснять. Однако очевидно, что творчество одного отражалось в другом, шла ли речь о картинах Микеланджело или о благочестивой прозе Виттории, объединяя их в едином усилии духовного понимания, которое выхватывало их из сферы простого творчества, направляя в более сложное измерение, где искусство уступает вере, становящейся целью его пути.

2. Римская семья

Первого сентября 1535 года Павел III Фарнезе, папа, которому, со всеобщей точки зрения, оставалось недолго жить, назначил Микеланджело солидную пожизненную пенсию, с тем чтобы обеспечить себе услуги художника на весь остаток его жизни. Это было очень важное распоряжение, поскольку оно утверждало Микеланджело в роли главного художника Церкви. Выплачиваемый ему доход состоял из налогов или пошлин, которые платили путники, переходившие реку По в окрестностях Пьяченцы по плашкоутному мосту. Выручка оценивалась приблизительно в 600 дукатов в год, и еще 600 дукатов ему выплачивала наличными Папская палата, каждый месяц по 50 дукатов. Это была неслыханная цифра, достаточная для того, чтобы целая семья жила роскошно. Теперь у Микеланджело не могло быть беспокойства по финансовым поводам, и он мог полностью посвятить себя творческой деятельности. Микеланджело, у которого не было ни пристрастия к роскоши, ни больших расходов, продолжал вкладывать свои доходы во флорентийскую семью, сконцентрировав на племяннике Леонардо (17 апреля 1522 — 18 ноября 1599) ожидания семейного подъема, которые он лелеял всю жизнь.

Еще в 40-е годы его стратегия повышения социального статуса семейства сосредоточилась на выгодных для потомства вложениях, которым, однако, старый и недоверчивый Микеланджело не особенно доверял. По мере того как он накапливал значительные суммы денег, он предлагал своим братьям Джован Симоне (11 марта 1479 — 9 января 1548) и Джизмондо (22 января 1481 — 12 ноября 1555) вкладываться в покупку земель и мануфактур. Но из-за его недоверчивости было сложно выбрать, куда инвестировать. Каждый раз, когда вырисовывалась возможность покупки дома, земельного участка или лавки, он начинал в Риме деятельность с целью получения всей информации, опираясь на густую сеть своих флорентийских агентов и всей общины, рассеявшейся между Флоренцией и Римом, в которой у него было много друзей, игравших значительную роль. Его недоверчивость стала самым настоящим мучением для его семьи, вынужденной подчиняться приказам, полученным из Рима. Хотя его братья находились на местах, он не хотел доверить им принятие важных решений. С другой стороны, предпочтение, которое Микеланджело оказывал флорентийскому рынку, показывает, что он постоянно ощущал себя изгнанником. Несмотря на то что возраст и римские обязательства делали возвращение во Флоренцию очень трудным, он продолжал чувствовать, что лишь временно находится в Риме, и планировал свое будущее в родном городе.

В скором времени семейные связи свелись для художника к Леонардо, сыну его любимого брата Буонаррото. После смерти Буонаррото в 1528 году Микеланджело был вынужден заняться его ребенком, видел, как он рос, и для него он значил много больше, чем просто племянник. Мальчик был энергичен и полон жизни и, в отличие от дяди, решительно настроен наслаждаться жизнью с минимальными затратами труда. Неудивительно поэтому, что начиная с середины 40-х годов переписка Микеланджело почти полностью посвящена племяннику, отношения с которым, как это обычно для него, были тяжелыми и мучительными, — даже в этом случае он не смог отказаться от недоверчивости, опустошавшей его всю жизнь, и позволить себе ту радостную любовь, в которой он себе всегда отказывал.

Хотя его мысли о семье почти исключительно обращались к племяннику, Микеланджело держал его как можно дальше от Рима, как если бы тот причинял ему невыносимое беспокойство и мешал его римской жизни. Он воспрепятствовал ему посещать себя слишком часто, лишаясь его общества, как если бы у него было много слишком важных и несовместимых с семейной жизнью дел. Каждая попытка Леонардо приехать в Рим к дяде, пусть и на несколько дней, воспринималась Микеланджело как бедствие. Присутствие племянника становилось угрозой для равновесия новой семьи, которая возникла у него в Риме, — с несколькими верными и терпеливыми друзьями и слугой Урбино, к которому он привык и был привязан так, как если бы тот являлся его кровным родственником и который выказывал себя более снисходительным, по крайней мере внешне.

Летом 1544 года тяжелая болезнь настигла Микеланджело, внушив страх за его жизнь. Племянник приехал к нему в Рим, что было вполне естественно, но Микеланджело воспринял этот визит как циничную попытку убедиться, что ничто не пропадет из обширного наследства, которого ждал племянник. Возможно, огонь его недоверия раздул все тот же Урбино или какой-нибудь другой злонамеренный советчик, который знал, что во Флоренции очень плохо относились к близости Микеланджело со слугой, — многие просто-напросто считали, что он его заложник. Реакция на приезд племянника была суровой и жестокой. Это показывает, что ужасный характер Микеланджело, отравивший ему всю жизнь, не смягчился даже