Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

тона пропала. — Спрошу один раз и закрою тему. Где бы ты хотел остаться? Рита держит нить, дозатор стабилен, ты можешь вернуться обратно в любую минуту. А можешь не возвращаться. Это твой мир. Твой дом. Никакого портала с очередью из исследователей, просто дверь, и ключ у тебя в руках.

Я обвел комнату взглядом. Плакаты, книги, кружка на подоконнике, кресло, в котором прочитаны сотни чужих приключений. Когда-то эта комната была для меня целым миром, и я мечтал сбежать из нее в любой из нарисованных на стенах. Сбылось даже больше, чем я просил.

Комната осталась прежней, просто я в ней больше не помещаюсь. И дом для меня пахнет не пылью и бумагой. Дом пахнет Марусиными блинами, конюшней, морем за окнами поместья и детской присыпкой.

— Меня ждут дети и жены, — я погасил свет. — Пойдем, Лора. Нам домой.

* * *

Бесконечные вселенские чертоги.

Трибуны поднимались ярусами, и ярусам этим не было счета. В сердцевине нескончаемых чертогов медленно вращалась россыпь миров, планеты плыли как искры над невидимым костром, каждая грань этой россыпи показывала свое. Пахло озоном молодых вселенных и остывшей золой старых, над ярусами висел ровный гул, в котором мешались тысячи наречий, и ни одно слово не давало эха.

Смерть Нечто чертоги встретили звуком лопающихся ставок.

Споры здесь заключали нитями, протянутыми между ладонями спорщиков, и в миг, когда на далекой синей планете погасла чернота Хаоса, тысячи таких нитей порвались разом. Треск прокатился по ярусам ледоходом. Выигравшим на ладони осыпалась золотая пыль, проигравшим серая, и по цвету ладоней чертоги мгновенно раскололись пополам. Одна половина ликовала, свистела и требовала немедленного расчета, вторая мрачно стряхивала серое с пальцев и припоминала, сколько эпох копились проигранные ставки.

Существо из зеркальных осколков вскочило с места, в каждом осколке отразился его гнев.

— Пересмотр! — зазвенело оно на весь ярус. — В исход вмешался искусственный разум! Это не по правилам! Я сам могу его победить!

— Чушь! — пророкотал его сосед, грузный старик, у которого вместо бороды к подбородку крепился водопад. — Правило у нас одно, и ты его знаешь: проиграл, плати и не ной. Да и не сказал бы, что бы был сильнее Нечто.

Зеркальный сел обратно под смех соседних ярусов и принялся звенеть себе под нос что-то про засилье смертных.

А потом ярусы притихли, потому что заговорили Старшие.

Их не было видно. Голоса пришли отовсюду: из-под трибун, из пустоты, из самой россыпи миров, были они спокойны настолько, что рядом с ними любая буря казалась возней в песочнице.

— Ядро погибло. Убыток учтен и списан. Страница перевернута.

— А возмездие? — пискнул кто-то с верхних ярусов. — Смертный поднял руку на сущность нашего порядка!

— Возмездие тешит молодых, — в голосах не прибавилось ни тепла, ни холода. — Мы ведем счет. Планет в россыпи тысячи, ядер в очереди достаточно. Эта запись закрыта.

И запись закрыли. По грани, где висела синяя планета, прошла рябь, свечение вокруг нее потускнело до обычного, и мир, за который эпохами резались лучшие ставочники чертогов, стал в общей россыпи неотличим от остальных.

С нижнего яруса поднялись трое. Первым встал Владимир. Он бросил на синюю планету долгий взгляд, его суровое лицо потеплело.

— Справился, наследник, — проговорил он негромко, ни к кому не обращаясь. — Весь в породу.

Следом поднялся Петр в черном кафтане. Он подал руку Катерине. Та приняла ладонь, с ее плеч соскользнул отблеск созвездий.

— Насмотрелся? — в ее голосе пряталась улыбка. — Триста лет интриг, и все ради того, чтобы поболеть на трибуне, как мальчишка.

— Не болеть, а сверять расчеты, — Петр повел ее к проходу между ярусами. — И расчеты сошлись. Кстати, о долгах. Первый танец я вернул, а за мной, помнится, оставался второй. Оркестр здесь приличный, грех не воспользоваться.

Владимир шагал следом, напоследок он оглянулся на россыпь планет. Синяя горела среди прочих ровно и спокойно, большего ему было не нужно.

Чертоги за их спинами уже жили новым зрелищем. С дальних ярусов нарастал недовольный ропот, кто-то колотил по трибуне так, что вздрагивала пустота.

— Грань верните! — ревели сверху. — Какая россыпь, какие итоги, там Чал Конерук сцепился с Верховным! Такое раз в эпоху показывают!

— И семечек кто-нибудь раздобудьте! — поддержали с соседнего яруса. — Смотреть Конерука без семечек кощунство!

Грань послушно сместилась, пустоту залило заревом далекого боя, над ярусами вновь потянулись нити свежих ставок.

* * *

Сахалин.

Дикая Зона.

Тучи над Зоной сошлись в воронку, центр ее висел ровно над выжженным кругом. По краям круга снег сошел до камня, камень светился трещинами, от него поднимался дрожащий раскаленный воздух. Орда на этом участке кончилась. Твари, которых триста лет натаскивали на людей, бежали от места боя сами, давя и топча друг друга, визг их таял за грядой оплавленных холмов.

Посреди круга стояли двое.

Противник Валеры был хорош. Каждый удар заставлял Валеру хорошенько встрепенутся. А еще во время боя он преобразился.

Теперь с его плеч стекала мантия из северного сияния, зеленые и лиловые полосы ходили по ней волнами. Вместо шарообразной головы появился черный диск в кольце солнечного затмения, обрамленный короной белого света. Голос шел прямо из этого диска, и он грохотал как гром.

— Чал Конерук… — диск качнулся в подобии поклона. — Неплохо двигаешься. Как же давно я хотел проверить, стоят ли легенды о тебе хотя бы половины того, что про тебя поют…

— Повезло тебе неслыханно, — Валера почесал грудь через прореху в гавайской рубахе. Туда прилетел хороший удар. — Ко мне на бой запись на три эпохи вперед, а ты пролез без очереди.

Поздороваться они уже успели. Приветствие снесло сопку на востоке и вскипятило реку до самого устья, над руслом стеной стоял пар. С неба сыпался пепел, сгорал на подлете к плечам противников.

— Легенды не врут, — признал дискоголовый. — Ты интереснее.

— Ты долго болтать будешь? — Валера повел плечом, разминая сустав. — Договаривай быстрее, у меня дома борщ стынет.

— Тогда договорю, — свет вокруг диска мигнул. — Признаться, я был уверен, что ты давно мертв. Твой мир уничтожили у тебя на глазах. Король, не сумевший защитить собственную планету… Я полагал, такие не живут долго. Стыд убивает вернее клинка.

Усмешка сползла с лица Валеры.

Пепел продолжал сыпаться, только теперь он не таял. Ветер над пустошью улегся в мгновение, в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает остывающий камень.

Пустоши перед глазами Валеры больше не было. Он видел белокаменные города под двумя лунами, сады, что цвели круглый год, площади, где на его коронацию пели миллионы. Все это давно стало пылью среди звезд,