Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

крайности, а для отражения обхода предложил выделить одну из армий в резерв. «Отступление за Сунгари считалось бы началом позорного мира. Пленение всей нашей армии не могло бы повлечь за собой худшего положения».

Командующий 1‑й армией ген. Куропаткин также считал необходимым держаться у Сыпингая, причем он напирал на то, что армии должны быть готовы не только к пассивной, но и к активной обороне. Психологически очень характерным является тот факт, что ген. Куропаткин теперь, когда с него была снята ответственность, становится поборником активного образа действий; наоборот, ген. Линевич, который во главе 1‑й «непобедимой» армии пользовался репутацией лихого наступателя, теперь, когда вся ответственность падала на него, не мог остановиться на каком-нибудь решении.

Командующий 3‑й армией генерал от кавалерии барон Бильдерлинг считал позицию у Сыпингая в стратегическом отношении совершенно непригодной. Он признавал ее только «как промежуточную позицию по пути на север, на которой можно оказать сопротивление неприятельским авангардам, но нельзя допустить тактического соприкосновения с неприятельскими главными силами».

Замечательно то, что начальник штаба 2‑й армии генерал Рузский не был согласен с мнением своего командующего армией и рекомендовал немедленное отступление за Сунгари. На его докладе по этому поводу генерал Каульбарс положил следующую резолюцию:

«Никоим образом не согласен. Если мы станем думать о том, чтобы ставить ширмы по всем направлениям, по которым противник может наступать, то такие ширмы легко может опрокинуть простой сквозняк. Нужно энергично действовать наступательно, прорвав длинную линию смелого неприятеля, тогда он невольно приостановит свои обходы. Но для этого мы должны свернуться в кулак до последнего солдата и не разбрасываться»… Если бы ген. Каульбарс действовал согласно таким принципам под Мукденом, то русская армия не стояла бы теперь, быть может, у Сыпингая.

Генерал Линевич последовал, быть может, скрепя сердце, совету большинства и отдал приказ 26 марта о занятии и укреплении позиции, чтобы оказать на ней «самое сильное сопротивление неприятелю». Но вопрос о том, каким образом оказывать это сопротивление, оставался неразрешенным и составил в течение всего лета предмет многократных совещаний главнокомандующего с командующими армиями. Прежде всего, задача 3‑й (резервной) армии оставалась до конца неясной и неопределенной. В вышеупомянутом приказе от 26 марта ее задача была формулирована так:

«1) Отражение обхода правого фланга совместно со 2‑й армией. 2) Подкрепление 2‑й и 1‑й армий на их фронте, если бы противник повел атаку против них с превосходными силами. 3) Подкрепление левого фланга 1‑й армии и отражение охвата нашего левого фланга».

Ясно, что и теперь все еще существовало желание покрывать все резервами, ими же затыкать всякую дыру, как это делалось в течение всей войны, вместо того, чтобы резервы применять в дело без дробления и активным образом. Причина неясно формулированной и часто меняемой задачи резервной армии заключается в том, что главнокомандующий часто обращался ко всем за советами, и его советчики придерживались различного мнения. В то время, как ген. Куропаткин считал, что его левому флангу угрожает наибольшая опасность, и требовал подкрепления его фланга резервной армией, командующие 2‑й и 3‑й армиями были того мнения, что японцы поведут атаку в обход правого фланга позиции у Сыпингая, и поэтому считали необходимым оставление 3‑й армии позади ее правого фланга.

Как упомянуто выше, новый начальник штаба в главной квартире ген. Харкевич стал поборником активного образа действий. В памятной записке, поданной главнокомандующему 4 мая, он подробно мотивирует свой взгляд.

«Единственным средством, – пишет он, – успешной обороны я считаю необходимость захватить в свои руки инициативу, что может быть осуществлено только тогда, когда мы будем сильнее японцев в наиболее угрожаемых пунктах. Для этого необходимо укоротить по возможности фронт нашего расположения, занять его необходимыми только силами, а большее число войск оставить в резерве. Только таким образом мы будем в состоянии маневрировать и не только отражать удары, но и наносить их японцам». Начальник штаба испрашивал поэтому разрешение отвести в резерв еще два или три корпуса 2‑й армии, которые, смотря по положению дел, могли бы служить для подкрепления фронта или же, в случае надобности, послужить сильным кулаком с целью нанести удар переходом в атаку. «Существование сильного армейского резерва даст нам возможность не подчиняться исключительно планам противника, не ограничиваться только пассивным отражением его атак, но действовать так, как для нас является более выгодным».

Весьма характерными для стратегических взглядов генерала Линевича, да и всего высшего русского командного состава в эту войну, являются примечания главнокомандующего на этой памятной записке. На полях против тех мест, где говорится о необходимости активного образа действий, ген. Линевич поставил вопросительные знаки. После того, как он в своей резолюции развил мнение, что в резерв могут быть отведены только те войска, которые не могут быть расположены на оборонительных позициях, он заканчивает свое мнение следующим примечанием: «Оборона и атака – два разных понятия; их нельзя смешивать, так как это два различных действия. Если нельзя переходить в атаку, то не следует и пытаться это делать, потому что можно по легкомыслию все потерять»…

Так как первое совещание у главнокомандующего 4 апреля не привело ни к какому положительному результату о способе оборонительных действий, то 17 мая произошло второе совещание, в котором участвовали командующие армиями со своими начальниками штабов. Тем временем в командование 3‑й армией вступил прибывший из России генерал от инфантерии Батьянов.

Снова генералом Линевичем был поставлен вопрос: «Можем ли мы оказать противнику сопротивление на наших позициях или же мы должны отступить далее на север?» Целых два месяца спустя после занятия этой позиции он все еще не пришел ни к какому решению. Мнения членов совещания опять, конечно, разделились. За принятие на этой позиции решительного сражения высказались генералы Каульбарс, Харкевич и Куропаткин; последний из них считал это необходимым потому, что «у нас в тылу ничего не готово и мы должны выиграть время, чтобы не быть припертыми к Сунгари». В остальном Куропаткин сильно обвинял «Петербург», который в течение двух месяцев ничем не помог армии; армия будто бы могла быть сильнее на 70 000–100 000 человек, если бы подкрепления были посланы немедленно после сражения под Мукденом – «непростительная ошибка».

Опираясь на большинство, генерал Линевич решил, что «нужно сражаться; мы достаточно сильны для этого». Но неясность задач армий оставалась все та же. Даже те генералы, которые стояли за принятие решительного сражения, отнюдь не были проникнуты убеждением, что удастся отразить японцев. Не может не поразить факт, что генерал Каульбарс и его начальник штаба ген. Рузский по-прежнему сильно расходились во взглядах относительно планов предстоящих операций: такие отношения, если бы дело дошло до серьезного испытания, могли повлечь за собой весьма