В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр

Мы оба еще надеялись, что нам суждено будущее вместе, хотя Том иногда впадал в уныние. Я подбадривала его, хвалила за преданность и постоянство. Конечно, у меня было больше оснований надеяться на благополучный исход. Король любил меня и иногда проявлял себя снисходительным дядюшкой. Он не послал нас на эшафот, и его недовольство не могло длиться вечно. Да, у нас есть будущее, и в своих стихах я убеждала Тома, что мы должны держаться этой мысли. Рано или поздно нас освободят.

Однако наступило лето, а мы по-прежнему чахли в заточении. Изменились и стихи Тома. Он мрачно рассуждал о безнадежности своего положения и стал болезненно озабочен смертью. Это вынудило меня задуматься: не скрывает ли он чего-то? Его предупредили, что он никогда больше меня не увидит? Когда Том упоминал разлученных любовников, я боялась, вдруг ему сказали, что меня одну отправят куда-нибудь из Тауэра? Как бы то ни было, он явно чувствовал, что для него не осталось в этой жизни ничего иного, кроме как быстро сойти в могилу. Читая его стихи, я плакала, мне так хотелось утешить и приласкать его.

Даже в Тауэре устроили торжества по случаю рождения королевой Джейн принца. Звонили в церковные колокола, и сэр Уильям позволил мне поднять вместе с ним тост. Думаю, к тому времени он уже искренне привязался ко мне. Я не доставляла ему никаких проблем, и он делал все, о чем я просила. Уверена, сэр Уильям ничего не знал о посланиях Тома, которые доставлял мне мистер Шелтон.

Рождение принца означало, что я вышла из опасного положения предполагаемой наследницы трона и перестала быть столь уж важной персоной с точки зрения политики.

Дядюшка в радостном упоении новым отцовством тут же простил и освободил меня. Заточение осталось в прошлом, надежда на свободу победила! Я молилась, чтобы Тома тоже отпустили.

Но я обрадовалась раньше времени. Именно в тот момент, когда я готовилась покинуть Тауэр, меня свалила лихорадка, и я дрожала в кровати, не зная, день на дворе или ночь. Дядя прислал ко мне своего личного врача. Доктор сообщил, что Том тоже болен и после меня он пойдет к нему. К тому времени я уже начала постепенно приходить в себя, хотя была слаба, как котенок. Тем не менее жажда свободы подкрепляла меня, я выздоравливала.

Ко мне пришел сэр Уильям. Лицо его было мрачно. Он произнес слова, которых я не могла понять: Том умер.

Виной была лихорадка, но я убеждена: мой любимый страдал от разбитого сердца и умер из-за меня. Как я рыдала и кляла судьбу вместе с теми, кто разлучил нас, кто обрек Тома на погибель в темнице. Заливаясь горючими слезами, я сокрушалась об утрате любимого. Я будто оледенела внутри. Никогда больше мне не знать любви. Это я ощущала всем своим существом. Мне было двадцать два года.

Дядя распорядился, чтобы меня перевезли в аббатство Сион, на свежий воздух, где обо мне позаботится аббатиса и я смогу восстановить силы. Когда конные носилки увозили меня туда, я слышала поминальный звон колоколов лондонских церквей – королева Джейн умерла в родах. Король будет в трауре, так же как я, но он хотя бы пользовался свободой любить женщину, которую выбрал сам.

Смерть Тома нанесла тяжелый удар по моему здоровью и опустошила душу. К Пасхе я все еще не оправилась окончательно, хотя уже могла совершать небольшие прогулки по крытым галереям двора и монастырскому саду или сидеть в тени старых тутовых деревьев. Благодаря заботам аббатисы я день ото дня набиралась сил, хоть и по-прежнему пребывала в глубокой печали. Много времени я проводила в знаменитой библиотеке аббатства, в поисках книг, которые дали бы мне душевный покой. Жизнь моя подчинялась звону колоколов огромной церкви, которые семь раз на дню призывали сестер на службы. Часто я молилась вместе с ними, посылая святым горячие мольбы о заступничестве за душу Тома.

Сион я покинула в апреле, все еще довольно слабая. Королевы теперь не было, а значит, вернуться ко двору я не могла. Меня отправили к моей давней подруге, леди Марии, которая снова была в милости при дворе, чему много поспособствовала королева Джейн. Мария приняла меня тепло, и я испытала облегчение, получив от нее заверения, что ее никогда не возмущала моя служба Болейн; Мария понимала, что у меня не было выбора, и наша дружба продолжилась.

Дядя еще раз обновил мой гардероб и взял на себя оплату расходов на слуг. По этому признаку я поняла, что окончательно прощена. Однако подарки меня мало радовали. Я пребывала в такой апатии, что даже не примерила платья.

Однажды мне доставили посылку. Это оказался сборник стихов, который был у Тома в Тауэре; там хранились и все наши страстные послания друг другу. Никакой записки к посылке не приложили. Я подозревала, что отправил ее Томас Шелтон. Читая стихи любимого, я снова и снова заливалась слезами.

Тем летом мне написала Мэри Шелтон. Она сообщила, что при дворе ходят слухи, будто граф Уилтшир – отец Болейн, не кто-нибудь! – ищет моей руки. «Нет!» – воскликнула я, хотя находилась в комнате одна. Никогда я не соглашусь на это! Он старик, но не это главное. Ни за что я не выйду замуж за человека из его племени. К счастью, больше ничего такого я не слышала и от души этому радовалась.

Однако не вызывало сомнений, что дядя подыскивает для меня мужа. Он сам написал мне, что у него на примете Козимо Медичи, герцог Флоренции. Некоторое время я представляла себе, как выздоровею и буду жить в Италии, наслаждаясь искусством и культурой этой страны, а также ее животворным теплым климатом. Но о герцоге Козимо я думать не могла. Я была не готова, не в силах выйти замуж все равно за кого. Сердце мое по-прежнему принадлежало Тому. Я предпочла бы умереть и быть похороненной с ним, чем ехать во Флоренцию. Здоровье мое пошатнулось; я уверенно ждала ранней кончины и призывала ее, в самом деле решив умереть. В том году я чувствовала себя такой больной, что даже вызвала отца и собрала друзей, желая попрощаться с ними.

Отец тогда жил при английском дворе. Он тут же примчался и сказал, что мне нужно встать с постели и подышать свежим воздухом, и не отходил от меня, пока я этого не сделала. Каждый день он заставлял меня гулять по саду, потом снова посадил на лошадь. Я