В тени королев. Истории из жизни двора Тюдоров - Элисон Уэйр

– Уехал? Куда? – воскликнула я. – Почему?

– Точно не знаю, – проговорил Генри, с трудом ворочая языком, – но он сказал, что ему запретили показываться при дворе из-за вас.

Выходит, они знали! Я задрожала.

– То есть он оставил меня отстаивать свою репутацию в одиночку? – Я не могла в это поверить.

– Он сказал, что едет во Францию попытать там счастья на турнирах, – добавил Генри, глядя на меня со слезливой жалостью.

– Надеюсь, его там убьют! – бросила я и ушла, едва сдерживая слезы.

Надо же быть настолько неразумной, чтобы доверить свое сердце такому негодяю! Искала лучшего, а что нашла? Вот куда завели меня глупые фантазии!

Я легла на постель и глотала соленые слезы, полная раскаяния и злости. Было ясно, это лишь дело времени, за мной обязательно придут. В голове роились мрачные воспоминания о Тауэре, куда меня наверняка вскорости упрячут.

Момент настал. В дверь постучали. Архиепископ Кранмер и депутация тайных советников короля. Я задрожала. Кранмер строго взглянул на меня:

– Мадам, мы здесь по велению короля. Его величество знает, как нескромно и неблагодарно вы вели себя по отношению к нему сперва с лордом Томасом Говардом, а теперь с мистером Чарльзом Говардом. Он желает, чтобы я вынес вам порицание за ваше поведение и предупредил: остерегайтесь повторения того же в третий раз, старайтесь всецело угодить ему и послушно исполняйте его волю.

Я пала на колени и проблеяла:

– Мне очень жаль, что я обидела его величество.

– Считайте, вам повезло, – отрезал архиепископ. – Король очень раздражен тем, что вынужден в такое время тревожиться из-за вашего поведения.

– Это был всего лишь флирт! – воскликнула я.

– Его величеству это известно, мадам. Тем не менее вы поступили глупо. Ваше замужество в руках его милости, вы не можете располагать собой или пускаться в предосудительный флирт. Я ясно выражаюсь?

– Да, милорд, – тихо проговорила я. – Что со мной будет?

– Двор королевы распускают, – сообщил Кранмер.

Это звучало зловеще, но я была слишком озабочена собственной судьбой, чтобы размышлять об участи Кэтрин.

– Королю угодно, чтобы вас отправили в Кеннингхолл в Норфолке вместе с миледи Ричмонд, если сама она и отец ее милорд согласятся на это.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: это мера моего наказания. Я поеду в великолепный Кеннингхолл, о котором часто с такой гордостью рассказывала Мэри Говард, и буду жить там с ней, моей милой подругой и такой же, как я, поэтессой. У меня полегчало на сердце. Это даже не изгнание из двора, потому что здесь больше не было места дамам.

Разумеется, герцог Норфолк согласился, и мы с Мэри почти тотчас же покинули Хэмптон-корт. К счастью, во время пути погода к нам благоволила.

– Мой отец рад услужить королю, предоставив вам убежище под своей крышей, – сказала Мэри, когда мы выехали на дорогу, ведущую в Лондон; позади тянулся небольшой эскорт. – Ему грустно видеть его милость таким опечаленным, притом что он чувствует себя в ответе за это.

– Его милость так любил королеву, – сказала я.

– Мы все в ней обманулись, – промолвила Мэри и поджала губы. – Отец говорит, это его злая судьба – иметь двух племянниц, оскорбивших короля. Он опасается, что преступления королевы плохо ему отзовутся. Из-за нее уже несколько наших родственников попали в Тауэр.

– Ну, тогда я рада, что мой дядя по-доброму к нему отнесся, – сказала я, подбирая поводья, чтобы объехать большую лужу.

– Хорошо, что вы будете с нами в Кеннингхолле. – Мэри потянулась ко мне и пожала мою руку.

Кеннингхолл оказался прекрасным домом из кирпича. Только в главном покое там висело четырнадцать шпалер, а в длинной галерее – множество семейных портретов. Столы и даже полы были застланы дорогими турецкими коврами. Мне отвели лучшие комнаты, предназначенные для самых почетных гостей. Сейчас я сижу здесь, на скамье в нише окна, и смотрю на зимний сад, исполненная чувства, что мне очень повезло – стоит только оглянуться на те немыслимые пути, какими шла моя жизнь до сих пор. Если таково мое наказание за связь с проходимцем, то оно нисколько не обременительно. И несоизмеримо мягче постигшего бедную Кэтрин Говард.

Человек божий

Ясным днем в конце октября 1542 года архиепископ Кранмер сидел за столом в своем кабинете во дворце Хэмптон-корт, смотрел в пустое пространство и размышлял, как Господь сподобил его оказаться здесь, хотя в тот самый поворотный момент много лет назад он предвидел для себя совершенно другое будущее. Тогда он был идеалистом, как и многие его товарищи, предавшимся в запретные тенета лютеранства еще во время учебы в Кембридже. Вспомнив Черную Джоан – девушку из таверны, на которой женился в свои бунтарские дни, каковым он считал то время, – архиепископ слегка улыбнулся. В последовавшие затем месяцы он сожалел о содеянном, так как брак этот ставил непреодолимый барьер для церковной карьеры, о которой он подумывал. Проблема разрешилась сама собой – Джоан умерла в родах вместе с младенцем. Сам он принял духовный сан и намеревался посвятить жизнь ученым занятиям в Кембридже, – по крайней мере, он это предвкушал.

Его карьера сделала крутой поворот двенадцать лет назад, когда в самый разгар баталий по поводу «великого дела» он находился в аббатстве Уолтем. Суд легатов только что завершил заседания в монастыре Черных братьев, где разбирал дело о законности брака короля с Екатериной Арагонской; Генрих желал его аннулировать, Екатерина сопротивлялась. Присланный папой легат вернул дело в Рим, к вящей досаде короля. В тавернах и на постоялых дворах только об этом и говорили.

Кранмер даже не собирался оставаться в Уолтеме. Он направлялся в Кембридж, но его предупредили, что лучше воздержаться от поездки, так как там свирепствует чума. В аббатстве Уолтем ему предложили комнату в гостевом доме, и там, к своему удовольствию, он обнаружил двух старых приятелей, которые учились с ним в университете, – Стивена Гардинера и Эдварда Фокса. Это было счастливое воссоединение, и Кранмера угостили отличным обедом.

Оба его друга хорошо устроились и теперь находились на службе у короля. Они только что вернулись из безуспешной поездки в Рим и мрачно раздумывали о том, как же разрешить «великое дело». После обеда за бутылью эля они поинтересовались мнением Кранмера.

– Вы всегда смыслили в теологии, – заметил Фокс.

– Я не изучил дело в подробностях, – ответил Кранмер, – но, по-моему, это не вопрос для папского суда; его должны разбирать доктора богословия в университетах. Правильное