Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Но все редакторы по-редакторски смертны, и 24 октября 1975 года Ларри позвонил с новостью, что уходит в Simon & Schuster – видимо, на зарплату повыше. Мне он сказал первому, потому что не хотел, чтобы до меня новость дошла из вторых рук. Ужасный момент. Я тогда сел на стул и целый час таращился в пустоту.

Но все было не так плохо, как я думал. В Doubleday мне нашли другого, весьма удовлетворительного редактора Кэтлин Джордан, а с Ларри я время от времени виделся, потому что нет издательств, с которыми я не работаю. Сейчас он в Harper’s, а я как раз написал для Harper’s книгу.

87. Лишний вес

Раз уж в прошлой главе я упомянул «проблемы с весом», лучше рассказать об этом постыдном, но важном моменте.

Азимовы склонны к полноте. Отец, худой в юности, к сорока годам весил сто килограммов и стал настоящим толстяком. (Мать с возрастом тоже набрала вес, но меньше.)

Но есть у Азимовых и другая особенность. Если уж они худеют, так худеют. Я знаю много толстяков, которые благодаря строгой диете сбрасывали килограммов двадцать или больше и становились стройными, а потом набирали вес заново. Для меня это трагедия. Так упорно стараешься, отказываешься от удовольствий вкусной еды, чтобы стать сравнительно стройным и миловидным, а потом – все сначала? Даже подумать страшно.

Когда в 1938 году, в сорок два года, у отца появилась стенокардия и врачи велели ему худеть, он подчинился. Довольно быстро сбросил вес до семидесяти и так прожил оставшиеся тридцать лет жизни. Иначе бы этих тридцати лет у него и не было.

Я в детстве был тощим. В колледже весил шестьдесят девять килограммов и не толстел хотя ел все подряд. Дело в том, что ел я не так уж много (например, почти никогда не завтракал), но тогда об этом не задумывался.

Женившись на Гертруде и получив возможность питаться лучше, чем у матери, я ел обильно и всегда верил, что не потолстею, а сам всего за несколько месяцев набрал тринадцать килограммов. К 1964-му, в сорок четыре, я весил девяносто пять килограммов. Я был ростом с отца и всего на пять килограммов легче его максимального веса.

Тут я испугался. Я был уже на два года старше момента, когда у отца обнаружилась стенокардия. Да, пока я избежал опасности и не жаловался на здоровье, но как долго мне это еще будет сходить с рук? Страхи усилились, когда везде стали писать об инфаркте актера Питера Селлерса, не такого уж толстого.

Я начал худеть, сократив питание, и мало-помалу опустился сперва до восьмидесяти, а через несколько лет – до семидесяти двух. Сейчас я всегда вешу семьдесят килограммов, как когда женился на Гертруде, но ущерб уже нанесен.

88. Еще о конвенциях

После знакомства с Джанет конвенции приобрели для меня особый смысл. В 1959 году я ездил на поезде на Всемирную конвенцию в Детройте. После банкета детективщиков прошло всего несколько месяцев, но помню, что был очень недоволен тем, что я там один. В конце концов, Джанет – любительница фантастики. Если бы она тоже приехала, мы бы вместе обедали, вместе ходили на лекции. Она бы послушала, как я выступаю, и убедилась бы в истинности слов брата, что я прекрасный лектор.

Но ее там не было.

Из конвенции в Детройте я лучше всего помню то, как практически всю ночь не спал, болтая и хохоча с другими писателями. (У меня так было только раз.) Когда я наконец добрался до номера, уже встало солнце, и я решил, что ложиться без толку – просто умылся и спустился на завтрак.

Ранний завтрак на конвенциях – дело почти неслыханное, потому что из-за ночного кутежа немногие способны продрать глаза раньше 10 утра, а большинство и вовсе дрыхнет до полудня. И я вошел в пустую столовую – вернее, почти пустую, потому что на завтрак спустились Джон Кэмпбелл и его (вторая) жена Пег. Они жили прилично, как (почти всегда) я.

– Что ж, – с одобрением сказала Пег, – я рада, что хоть кто-то ложится в нормальное время и может рано позавтракать с нами.

А я ответил – с каменным лицом и бесстыдным лицемерием:

– Я стараюсь жить правильно, Пег.

В следующем году, 1960-м, конвенция прошла в Питтсбурге, и снова мне казалось, что стоит съездить. Главное, в этот раз я уговорил съездить и Джанет – и она согласилась. Ее решение сделало Питтсбург особенно удачным. Что мне особенно запомнилось на той конвенции:

Теодор Когсуэлл, фантаст с даром очаровывать девушек, сразу же взял Джанет под локоток и увел. Он имел полное право. Джанет не моя собственность, и я все равно был женатым человеком. Странно то, что я почувствовал укол ревности – чувства, которого, как я считал, у меня не бывает. К счастью, уже через пару минут Джанет вернулась.

Я представил Джанет Джону Кэмпбеллу, а он, узнав, что она – психиатр, по своей привычке зачитал ей лекцию на тему психиатрии и (тоже по своей привычке) все перепутал.

(К слову об этом: однажды я обедал с Джорджем Гейлордом Симпсоном из Гарвардского университета, великим палеонтологом и специалистом по позвоночным. Он был поклонником фантастики и хотел послушать о Джоне Кэмпбелле. «Джордж, – сказал я, – если когда-нибудь доведется встретить человека, который, узнав, что ты палеонтолог, прочтет тебе лекцию по палеонтологии, все перепутает и не даст вставить ни слова, то знай, что ты встретил Джона Кэмпбелла».)

Я пригласил Джанет на ужин, и Джудит Меррил (уже в те дни прогрессивная защитница прав женщин) спросила, оплатил ли я ее заказ. (Я, конечно, оплатил, но, раз уж Джудит – истинная феминистка, ей бы должно было понравиться, если бы Джанет заплатила за себя сама, разве нет?)

Так или иначе, я разыграл невинность и сказал:

– Нет, Джуди, я за нее не платил. А надо было?

– Я так и знала, – сказала она. – Балда, ты же ее пригласил, правильно?

– Ох, – сказал я, достал из кошелька, сколько нужно, и подошел к Джанет, словно собирался расплатиться с ней.

Джуди возмущенно опередила меня и влепила такую пощечину, что в ушах зазвенело. Это единственный раз, когда женщина дала мне пощечину, а я всего-то пошутил.