Противоповстанчество - Дуглас Порч

приводят к росту издержек в областях, представляющих для Соединенных Штатов и Запада незначительный интерес. [65] Во Вьетнаме преднамеренная политика оптимистичных отчетов об успехах, основанных на непроверяемых показателях эффективности, таких как завышенное количество убитых повстанцев, мало способствовала общественному доверию. Но и не оправдались мрачные прогнозы, схожие с заявлениями сторонников сражаться до конца в Ирландии, Палестине, Малайе, Кении, Индокитае или Алжире, о том, что поражение во Вьетнаме подорвет влияние Америки и будет способствовать распространению коммунистического повстанческого движения во всем мире. [66]

7. «Заговор героев»: революция и противоповстанческая борьба в Латинской Америке

Во второй половине XX века Латинская Америка оказалась особенно подходящей лабораторией для противоповстанчества, поскольку сочетание экономического и социального неравенства и исторически слабой государственной власти сделало ее мишенью для революционных активистов, особенно после триумфа революции Кастро на Кубе в 1959 году. Перед противоповстанцами встал вопрос: как реагировать? И именно потому, что масштабные интервенции западных армий в Малайе, Индокитае (дважды), Кении и Алжире с целью «защиты населения» и разгрома повстанческих армий либо не сработали, либо достигли успеха ценой больших денежных, политических и моральных издержек, в США, в частности, не оказалось политической воли для масштабной интервенции с целью стабилизации государств в Южном полушарии, находящихся под угрозой восстания. Таким образом, ответ, по-видимому, заключался в оказании в той или иной форме помощи в области безопасности — то есть, для повышения военного потенциала находящихся под угрозой латиноамериканских правительств могли направляться небольшие группы советников, либо реализовывалось то, что можно назвать мало-, либо высокоопциональными стратегиями борьбы с повстанцами. Малоопциональный подход, направленный на ликвидацию радикальных активистов и их сторонников, был привнесен в Аргентину французскими ветеранами Индокитая и Алжира, а затем, с помощью США, распространен в 1970-х и 1980-х годах по всему Южному конусу в рамках операции «Кондор». Второй подход, ориентированный на обращение в свою веру через завоевание «сердец и умов» населения с помощью так называемых гражданских действий, нашел больше сторонников на севере континента. Этот подход также подвергался критике, по крайней мере, по трем причинам, начиная с того, что он основывался на ошибочном утверждении, будто революция является результатом бедности и дефицита демократии. Альтернативная точка зрения утверждает, что выбор, который делает традиционное общество в пользу восстания, зависит от состояния его «моральной экономики». Например, если представители власти не соблюдают поведенческие нормы общины, правила взаимодействия и взаимных обязательств, а также игнорируют ограничения своей власти, то община, по крайней мере на первых порах, скорее всего, примет партизан как средство установления справедливости и восстановления баланса между культурно обусловленными социальными отношениями. Общины также могут попытаться завербовать вооруженные группы, чтобы одержать верх в межобщинных распрях. И на самом деле, попытки любой из сторон модернизировать или радикально изменить эти исторически сложившиеся отношения, скорее всего, встретят сопротивление населения. [1] Во-вторых, была размыта граница между «эскадронами смерти» с их пытками и ликвидациями, и обращением в свою веру через гражданские действия. Наконец, специалисты по обучению утверждали, что конвенционально мыслящие американские советники оказались неспособны создать соответствующие силы для борьбы с повстанцами и вместо этого тайком внедряли в латиноамериканскую противоповстанческую среду подходы, основанные на традиционных методах ведения войны.

В этой главе будет приведено несколько аргументов. Во-первых, латиноамериканские революционеры, как и их оппоненты-«коиндинисты», являлись в основном романтиками, чьи стратегии продвижения революции в регионе были основаны на ошибочном анализе, дополненном некомпетентной тактикой. Поэтому, за исключением нескольких мест, таких как Куба, Никарагуа и, возможно, Сальвадор, где режимы были жестокими, коррумпированными и повсеместно непопулярными, латиноамериканская стабильность редко когда подвергалась серьезной угрозе со стороны повстанцев. Второй аргумент вытекает из первого: форма, в которой оказывалась помощь в сфере безопасности, была несущественной для успеха или неудачи противоповстанчества. В-третьих, как низко-, так и высокоопциональные методы борьбы с повстанцами, применяемые в Латинской Америке, продемонстрировали, что война среди людей, как и в других странах, быстро превращается в войну против людей. Малоопциональный вариант превратил некоторые латиноамериканские вооруженные силы в машины для убийств, развязанных против собственного населения, а подходы, основанные на гражданских действиях, представляли собой наивные и неадекватные инструменты, основанные на ошибочных теориях революционных потрясений, которые иногда приводили к кризисам в военно-гражданских отношениях. В-четвертых, социальный состав, недостаточная организация, хрупкий моральный дух и скудные материально-технические возможности большинства латиноамериканских армий делают их плохими кандидатами для успешного преобразования в децентрализованные организации, которые, по мнению теоретиков обучения, являются оптимальными для армий, ориентированных на ведение противоповстанчества. Модернизация сил, страдающих от дефицита лидерства, организованности и инициативы, лучше всего достигается за счет централизации командования, ужесточения административных и контрольных функций, а также освоения базовых солдатских навыков, на которые — совершенно правильно! — и обратили внимание американские советники. Наконец, как и везде, у большинства побед, достигнутых в латиноамериканском противоповстанчестве, оказалась высокая моральная цена.

Революционный континент?

Некоторые утверждают, что свойственное Латинской Америке политическое насилие — это исторический артефакт хищнического испанского завоевания, расовых и классовых противоречий и слабой культуры политического компромисса. Исторически многие латиноамериканские режимы представляли собой хрупкие колониальные государства, управляемые олигархиями, чей низкий уровень легитимности и непрочный территориальный контроль делали их уязвимыми для переворотов, заговоров и гражданских войн. Встречный контраргумент заключается в том, что региональные беспорядки, потрясшие бóльшую часть Латинской Америки во второй половине XX века, были современным явлением, результатом экономической модернизации и требований земельной реформы, начавшейся в 1950-х годах, а также волны политической и социальной активности 1960-х годов, укрепившей коммунистические партии по всему региону. Это происходило на фоне примеров успешных революций в других странах, начиная с Кубы в 1959 году, но не ограничиваясь ею. Наконец, теология освобождения, мобилизовавшая общекатолический лексикон для борьбы с несправедливостью, создала интеллектуальный климат, благоприятствующий переменам.

Современные вызовы потребовали обновленных ответов со стороны государства. Контртеррористические и противоповстанческие кампании, проводившиеся в ряде латиноамериканских государств в 1960-1990-е годы и далее, стали институциональной реакцией на беспорядки в их современных обличьях. Поэтому прямой перенос французских и американских методов борьбы с повстанцами после войн в Индокитае и Алжире через помощь в сфере безопасности также называют одним из основных факторов, способствовавших всплеску политического насилия в регионе в последние десятилетия XX века. [2] В то время как французские и немецкие военные миссии постоянно присутствовали во многих странах Латинской Америки с конца XIX века, не считая Мексикано-американской войны 1846–1848 годов, современное участие США в региональных событиях началось с Испано-американской войны 1898 года и последующей американской оккупации Кубы. Теодор Рузвельт сыграл роль повивальной бабки в отделении Панамы от Колумбии в 1903 году, а два года спустя издал