Противоповстанчество - Дуглас Порч

которое латиноамериканские правительства применяют к собственному народу, ведутся давно. На практике, геополитическое мышление и Доктрина национальной безопасности США рассматривались как попытка легитимизировать местнические споры, вписав их в более широкие интеллектуальные рамки. [17] Один из самых ранних, по общему признанию, критиков аргумента о морали, Джон М. Бейнс, в 1972 году утверждал, что связь между помощью США в области обеспечения безопасности и неправильным поведением военных в Латинской Америке была очень призрачной. По сути, латиноамериканские военные имели свою собственную культуру и модели поведения, а также представление о необходимом уровне применения силы в зависимости от интенсивности внутреннего политического насилия, и помощь в области безопасности была практически бессильна изменить ситуацию. К примеру, перевороты стали, возможно, прискорбной, но тем не менее устойчивой чертой латиноамериканских военно-гражданских отношений независимо от количества денег, которые Вашингтон вываливал на ту или иную страну. Бейнс писал:

Учитывая характер большинства латиноамериканских конституций, относительную слабость демократических процессов и профессиональную социализацию офицеров, военные рассматривают себя не только как воплощение национализма, но и как морального и юридического гаранта конституции и гражданского порядка. Сомнительно, что программы военной помощи способствовали усилению антидемократических настроений среди военнослужащих. Военная помощь также не изменила эти взгляды… Вполне обоснованно можно сделать вывод, что военные перевороты происходили бы и без военной помощи США. [18]

Второй момент заключается в том, что помощь в области безопасности и внешние игроки могут выступать в качестве тормоза для местного насилия, ставя помощь в зависимость от хорошего поведения. Несмотря на некоторые прискорбные примеры, когда помощь в области безопасности увеличивала уровень насилия, о чем пойдет речь ниже, отдельные ведомства, послы, неправительственные организации (НПО), технические специалисты и другие могут работать над улучшением ситуации с правами человека, повышением профессионализма военных или спецслужб, чтобы они меньше полагались на пытки и жестокость в отношении населения и применяли более взвешенный и продуманный подход, а также более профессиональное отношение, совместимое с профессией военного. [19] Третий момент, который отмечают Бейнс и Дэвид Пион-Берлин, заключается в том, что в 1960-1980-е годы военные в таких странах, как Венесуэла, Перу, Боливия и Колумбия, отвечая на вызов повстанцев, сосредоточились на развитии общества — стали сторонниками экономических и социальных преобразований через acción civica, программу экономической и социальной активности, вдохновленную «Альянсом за прогресс» Кеннеди. Иногда это ставило их в оппозицию с олигархами в соответствующих правительствах. [20] Так, два начальника штаба колумбийской армии были уволены консервативными президентами, когда они заявили, что отсутствие социальных и экономических реформ является одним из основных факторов поддержания врожденных повстанческих движений в Колумбии. [21]

В отличие от них, военные лидеры стран Южного конуса, такие как Аугусто Пиночет, считали противоповстанческую борьбу за «сердца и умы» «внутренне порочным» подходом, подтверждавшим марксистскую теорию о том, что революция — это продукт экономического и социального неравенства, посему предпочитали проводить контртеррористические репрессии, вдохновляясь такими практиками французской la guerrerévolutionnaire, как Шарль Лашруа и Роже Тренкье, которые считали, что бессмысленно пытаться завоевать «сердца и умы» террористов, являющихся просто злыми людьми с антизападной повесткой дня; их лучше просто запытать и уничтожить. Это не означает, что военные в Колумбии, Перу, и Венесуэле в 1960-х годах и в последующие годы не отходили от повального увлечения acción civica и не брали на вооружение контртеррористический подход, но в целом именно службы безопасности стран Южного конуса заслужили непревзойденную репутацию при проведении контртеррористических кампаний, отличавшихся «грубым нарушением прав человека, неоконсервативной экономикой и паранойей разведки», самой печально известной из которых была операция «Кондор». [22]

Операция «Кондор» — это программа, действовавшая с ноября 1975 года до падения аргентинской хунты в 1983 году и координировавшаяся правительствами и спецслужбами Аргентины, Чили, Уругвая, Парагвая, Боливии и Бразилии для отслеживания, задержания, пыток и исчезновения примерно десятков тысяч левых или тех, кто считал себя таковыми, по всему региону. Критики помощи в области безопасности отмечают, что, хотя кровожадное поведение латиноамериканских служб безопасности может быть эндемичным[224], а насилие может быть результатом веры в «необходимую резню» для устрашения населения, запугивания племени, обеспечения права собственности на землю или чего-то там еще, такая изощренная, систематическая, хорошо финансируемая трансграничная операция «Кондор» была бы невозможна без активного участия американских спецслужб, действовавших при поддержке советника по национальной безопасности и государственного секретаря Генри Киссинджера, а также без технических доработок, предоставленных французскими оперативниками. Средства и ресурсы, полученные по линии американской помощи в области безопасности, помогли интернационализировать местнические латиноамериканские конфликты, переопределив их как фронты борьбы между Востоком и Западом и узаконив их грязные методы войны в качестве требований для сбора разведывательных данных и защиты государства. [23]

От борьбы с терроризмом к борьбе с повстанцами

После окончания войны во Вьетнаме в страны Латинской Америки хлынул поток американских советников, обладающих опытом борьбы с повстанцами. В поиске препятствий для изменения доктрины и военной адаптации, специалисты по институциональному обучению обнаружили то, чему предстояло стать центральной проблемой в послевьетнамской помощи США Латинской Америке в области обеспечения безопасности. Согласно этой точке зрения, в последней четверти XX века американские военные превратились в самодовольную, карьеристскую, конформистскую, бюрократическую, самодовольную и лишенную воображения организацию, которая была самодовольно враждебна к политикам и снисходительна к гражданскому обществу, у которого не хватало духу вести длительные войны. Таким образом, мышление американских военных в стиле «больше никогда» и «больше никаких Вьетнамов» предрасполагало к повторению ошибок Индокитая, когда они столкнулись с новыми асимметричными вызовами. Это вызывало особую тревогу, поскольку Латинская Америка стала свидетелем прокси-конфликтов между Вашингтоном и Москвой, ведущихся «ниже порога конвенционального конфликта». Это не было повторением империализма XIX века, поскольку в этих войнах участвовали клиенты, редко отражавшие стратегические интересы своих покровителей, и это особенно было верно в отношении Кастро, чья повестка дня в Латинской Америке провозглашала осторожное стремление к идеологической и политической независимости от своих московских спонсоров.

Если бы Армия США, в частности, была настолько безнадежно традиционной и неспособной к адаптации, как утверждают специалисты по институциональному обучению во главе с Ричардом Данканом Дауни, то, по логике вещей, она бы плохо реагировала на латиноамериканские повстанческие движения. Правда, однако, заключается в том, что, несмотря на присущие им структурные слабости и спорную легитимность латиноамериканских государств, усилия США по оказанию помощи в обеспечении безопасности в Латинской Америке оказались довольно успешными — не в последнюю очередь потому, что латиноамериканские революционные движения были и остаются точно так же фатально увлекающимися маоистской крестьянской революцией, как и противоповстанцы и солдаты спецназа одержимы лоуренсовским романтизмом. В качестве примера можно привести Че Гевару.

В