Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

не евреи, не коммунисты, не члены Бильдербергского клуба, не инопланетяне и даже не капиталисты, а скорее мы сами. В рамках этой политкорректной, глубоко антипопулистской формы конспирологии — нашедшей выражение не только в радикальном антирасизме, феминизме и антикапитализме, но и во множестве более эзотерических академических дисциплин, таких как постколониальные исследования и квир-теория, — сама основа нашего общества представляет собой пагубный заговор против любого, кто не оказался богатым, белым, гетеросексуальным мужчиной.

Величайшая ирония заключается в том, что все это было приведено в движение вовсе не какими-то грандиозными преступлениями белого патриархата (которых, стоит признать, история знает немало), а движением за гражданские права и последовавшими за ним юридическими и политическими победами. Как только западные либералы вышли на благородную охоту на открытую нетерпимость, они ожидали обнаружить свою добычу повсюду — даже тогда, когда это ненавистное существо уже практически вымерло.

Уроки Йельского юридического журнала

Йельский университет — место многообразное. Когда речь заходит о приеме, образовательных программах и трудоустройстве, руководство университета в своих официальных документах утверждает, что не допускает дискриминации «за» или «против» кого бы то ни было по признаку расы, цвета кожи или этнического происхождения. Однако широко известно, что администрация Йеля принимает любые неформальные меры, необходимые для увеличения представительства меньшинств в кампусе. В мои годы учебы на юридическом факультете в середине 1990-х чуть менее 10 процентов мест на каждом курсе выделялось афроамериканцам — и это несмотря на то, что, как и в других высокорейтинговых юридических школах США, лишь немногие чернокожие абитуриенты соответствуют общим стандартам вуза по среднему баллу диплома бакалавра (GPA) и результатам вступительного теста LSAT (Law School Admission Test).

Если где и можно пожать плоды «разнообразия», так это на юридическом факультете Йеля. В некоторых университетских городках самый неприглядный аспект политики «позитивной дискриминации» заключается в том, что, привлекая менее квалифицированных студентов, она неизбежно порождает расово стратифицированную иерархию академической успеваемости. На юридическом факультете Йеля, напротив, принята система зачетов («сдал/не сдал»), которые на практике получают абсолютно все. Хотя у студентов есть возможность получить оценку «с отличием» за курсовую работу, внутренняя культура факультета активно не одобряет соперничество в стиле «Погони за дипломом». В мое время среди преподавателей пользовался популярностью афоризм о том, что, поступив в Йель, студент «сходит с беговой дорожки».

Но по мере того как тянулся мой первый год обучения, становилось ясно, что это не совсем так. Хотя оценки в Йеле значат меньше, чем в большинстве других вузов, внеучебная деятельность ценится гораздо выше. Типичный студент здесь чрезвычайно амбициозен. Он не просто мечтает сдать местный экзамен на статус адвоката и устроиться в фирму, а стремится стать судьей, ученым или федеральным прокурором — цели, требующие в качестве первого шага неуклонного накопления регалий за время учебы на самом факультете. Главной среди них является членство в редакционной коллегии престижного Йельского юридического журнала.

С точки зрения расовых отношений Журнал представлял собой проблему. По правилам, действовавшим в мое время, кандидаты должны были сдать 48-часовой домашний экзамен, проверяющий их навыки письма, редактирования и оформления юридических сносок. Личности экзаменуемых оставались скрыты от проверяющих, и никаких поблажек для «недостаточно представленных меньшинств» не делалось. Из восьмидесяти четырех белых кандидатов моего года отбор прошли пятьдесят два, как и пять из двенадцати азиатов. Из семи чернокожих кандидатов успеха не добился никто.

Это не было разовым явлением. В конкурсе предыдущего года участвовали одиннадцать чернокожих студентов, из которых приняли лишь одного. В результате состав редакции Журнала в целом оставался преимущественно белым и азиатским. Из 113 членов редколлегии только двое были чернокожими.

Когда эти цифры предали огласке, разразился скандал. Руководство Журнала созвало открытое собрание для обсуждения этой проблемы, заполнив одну из самых больших аудиторий факультета так, что людям приходилось стоять в проходах, а само собрание затянулось на три часа. Это было гневное собрание — и к тому же крайне неловкое. Проблема заключалась в том, что никто не решался озвучить самое очевидное объяснение расового дисбаланса, который все так яростно осуждали. Упоминание, даже косвенное, расово обусловленного распределения способностей на факультете было бы унизительным для чернокожих студентов. Поэтому вместо этого мы подвергали себя цензуре и прибегали к эзотерическим теориям расового исключения. Самой популярной из них была версия о том, что чернокожие кандидаты подходили к письменной части экзамена в Журнал с особым «черным» стилем, который проверяющие систематически и несправедливо занижали. Некоторые выступавшие утверждали, что сам тест, как и другие подобные стандартизированные задания, представляет собой набор культурно предвзятых шарад. На этой встрече, как и в других дискуссиях в кампусе по этому вопросу, многие из моих однокурсников облекали свою критику в форму более общего аргумента: воля чернокожих абитуриентов была подорвана «институциональным расизмом», якобы пропитавшим юридический факультет Йеля.

Примерно в это время я начал замечать углубляющееся социальное отчуждение на факультете по расовому признаку. Поскольку единственным способом объяснить расовый разрыв в Юридическом журнале и одновременно сохранить академическое достоинство чернокожих студентов было признание различных теорий отчуждения, чернокожих студентов поощряли видеть признаки такого отчуждения в каждом фризе и витражном медальоне неоготического здания юридического факультета. Огромное значение придавалось отсутствию в кампусе чернокожих «образцов для подражания» — особенно среди женщин. Одна из моих сокурсниц в публичной жалобе утверждала, что «в этой среде цветные студентки вынуждены создавать свой профессиональный образ буквально из воздуха, потому что практически никто из их профессиональных наставников на них не похож». Другая сетовала: «Как я могу верить, что мои идеи здесь уважают, когда люди, точно такие же, как я — чернокожие женщины, — не считаются здесь "достаточно хорошими", чтобы преподавать в должности штатных профессоров?»

Богатую пищу для этого давали мелкие инциденты. Когда из одной учебной группы исключили чернокожего студента, чей вклад в общую работу, судя по всему, оставлял желать лучшего, отвергнутый участник опубликовал манифест в духе «Я обвиняю», в котором обвинил всех в расизме. В рамках другого предполагаемого проявления «микрорасизма» (как подобные феномены позже назовут активисты борьбы с расизмом) одна из моих однокурсниц пожаловалась в эссе, что профессор уголовного права «исключил ее из учебного процесса и отдалил от него», бессовестно ограничив обсуждение расовых вопросов всего лишь трехнедельным отрезком семестра.

В аудиториях обещанная образовательная польза от «разнообразия», конечно, редко давала о себе знать. Продвигая идею о том, что чернокожие думают и пишут в каком-то особом «черном» стиле, последствия скандала вокруг Юридического журнала лишь укрепили заблуждение, что белые и чернокожие живут во взаимно непроницаемых идеологических мирах. Белые все неохотнее высказывали любое