Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

мнение, которое могло быть истолковано как угроза для чернокожих, в то время как высказывания чернокожих студентов в аудитории по любому острому расовому вопросу почти никогда не оспаривались. Среди моих белых однокурсников бытовало ощущение, что к суждениям чернокожих студентов нужно относиться, в некотором абстрактном смысле, как к правильным для чернокожих, а потому не подлежащим опровержению. В целом большинство студентов панически боялись обвинений в расизме; когда поднималась тема, связанная с расой, они либо изрекали банальности, либо держали язык за зубами.

Понять благонамеренные истоки этой сюрреалистической, устроенной по принципу «а король-то голый» охоты на призраков расизма мне помогло само содержание моего обучения — и, в частности, занятия по конституционному праву. Значительная часть материала на них была посвящена великим победам над вполне реальным расизмом, который был глубоко укоренен в американской правовой системе вплоть до 1960-х годов, а возможно, и позже. (Например, дело «Лавинг против Виргинии», решение Верховного суда США по которому отменило закон Виргинии о запрете межрасовых браков, было рассмотрено только в 1967 году). В частности, дело «Браун против Совета по образованию» 1954 года воспринималось как главный символ морального искупления Америки, подобно тому как расистский прецедент 1896 года, дело «Плесси против Фергюсона», узаконившее доктрину «раздельные, но равные», стало синонимом расистского лицемерия. Как и все остальные на моем курсе, я помню, как был искренне тронут делом «Браун» и другими подобными процессами, а также историями истцов, которые вели эту борьбу. Хотя большинство из нас понимало, что нам суждено стать безликими корпоративными юристами и судебными адвокатами в крупных фирмах, борьба за гражданские права, начатая нашими профессиональными предшественниками, наполняла нас гордостью за свою профессию. Благодаря им чернокожие воплощали в жизнь мечту Мартина Лютера Кинга о полном расовом равенстве, а открытый расизм был вытеснен на задворки американского общества. Мы надеялись и ожидали, что, вооружившись теми же индивидуальными правами, что и все мы, чернокожие быстро поднимутся до того же уровня, что и их белые соседи.

Вот только спустя три десятилетия после смерти Кинга этого не произошло — во всяком случае, в тех сферах, где это действительно имело значение: в работе, образовании, жилье, уровне доходов, уровне преступности или любом другом показателе социально-экономического успеха. Сложные причины этого лежат за рамками данной книги (и, в любом случае, они столь подробно расписаны одержимыми расовой темой американскими «говорящими головами», что вряд ли кому-то нужно слушать их повторение, даже в сжатом виде). Но для молодых и идеалистически настроенных людей тонкости бандитской культуры, ловушек системы социального обеспечения и неполных семей были не важны: расизм, как мы все усвоили со школьной скамьи, был врожденной болезнью Америки. И тот факт, что чернокожие все еще не достигли полного фактического равенства, означал лишь то, что болезнь еще не излечена до конца. Вопрос заключался не в том, действительно ли Америка расистская — этот факт подтверждался статистикой. Вопрос заключался в том, как именно. И если ответ нельзя было найти в прямом тексте законов и официальных документов, значит, он должен быть скрыт в каких-то потаенных, даже невидимых местах — например, в наших собственных мыслях и словах.

Именно этот благонамеренный, но ошибочный порыв, а вовсе не какое-то врожденное тоталитарное стремление контролировать других, породил политкорректность и связанную с ней, принимающую все более конспирологический характер охоту на ведьм в поисках призраков расизма в наших душах. Каким бы антилиберальным это ни казалось, этот конспирологический дух дорог тем, кто им проникся: стоит лишь поддаться ему, как любое неравенство в нашем обществе — между мужчинами и женщинами, черными и белыми — можно списать на знакомое, успокаивающе простое пугало нетерпимости.

Политкорректность и радикальная политика идентичности немного поутихли со времен своего пика в начале 1990-х годов, во многом благодаря отпору со стороны правых «воинов культуры», объединившихся с принципиальными левыми сторонниками свободы слова. Но, подобно марксизму, они оставили после себя токсичный идеологический осадок на нашем интеллектуальном побережье: смутную, но сильную базовую убежденность образованных либералов в том, что все общество делится на жертв и угнетателей — и что последние представляют собой преимущественно белых гетеросексуальных мужчин среднего возраста, очень похожих на Джорджа Буша-младшего и Дональда Рамсфелда. После нескольких лет, проведенных в блужданиях по этому побережью, мысль о том, что эти люди способны направить самолеты во Всемирный торговый центр, не возникает сама собой автоматически, но принять ее определенно становится гораздо проще.

Глава девятая. Новое прочтение «Протоколов»: новое лицо антисемитской конспирологии. Противостояние в Бауэри.

Есть старый анекдот об одиноком еврейском моряке, заброшенном на крошечный необитаемый остров посреди южной части Тихого океана. После многих лет одиночества сигнальный огонь робинзона замечает капитан проходящего мимо грузового судна, который высаживается на берег, чтобы спасти беднягу. К своему величайшему изумлению, капитан обнаруживает, что еврей построил себе не одну, а целых две маленькие синагоги из глины и соломы, стоящие бок о бок.

— Зачем тебе две? — удивляется капитан.

— В той я молюсь, — отвечает еврей, торжественно указывая на синагогу слева.

— …Ну а в ту, — добавляет он, с глубоким вздохом указывая пальцем на вторую постройку, — я бы и ноги не занес, даже если бы мне за это заплатили.

Эта концовка как нельзя лучше иллюстрирует раскол в конспирологической среде, который можно было наблюдать в выходные с 11 по 13 сентября 2009 года — в восьмую годовщину терактов 11 сентября. В те дни в Нижнем Манхэттене, всего в нескольких кварталах друг от друга, проходили не одна, а сразу две соперничающие конференции «правдоискателей». Оба мероприятия привлекли сотни участников, убежденных в том, что теракты 11 сентября были спланированы изнутри. Но помимо этого у двух групп не было почти ничего общего.

Первая группа — назовем ее правой фракцией Нового мирового порядка — была молодой, шумной и либертарианской. Под знаменем движения «Мы есть перемены» (We Are Change) они устраивали «уличные акции» возле Мэдисон-сквер-гарден, Совета по международным отношениям (где кричали президенту Совета Ричарду Хаасу: «Мы не будем марионетками вашего Нового мирового порядка!») и на самом Граунд-Зиро. Их лидером был Люк Рудковски, хмурый двадцатитрехлетний активист с мегафоном (его портрет представлен в главе 5), специализирующийся на том, чтобы подстерегать на камеру известных людей и засыпать их вопросами об 11 сентября. Именем, которое они произносили с наибольшим благоговением, было имя радиоведущего Алекса Джонса, а самым презираемым объектом — бильдербергеры («подонки, пытающиеся уничтожить человечество» — так охарактеризовал