Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

одному конспирологу, который вел, как мне казалось, принципиальный спор со своим ослепленным предрассудками единомышленником. (В один особенно сюрреалистический момент Барретт, у которого я раньше брал интервью, даже втянул меня в разговор, чтобы я рассудил их по какому-то второстепенному вопросу, касающемуся истории Ближнего Востока.)

Позже, когда я разговорился с Альтеном, он сказал мне, что этот эпизод прекрасно иллюстрирует всё то, что не так с Движением за истину об 11 сентября, — мнение, которое разделяли и другие опрошенные мною в церкви Святого Марка люди. «Я был потрясен тем, что Барретту вообще дали слово, — признался он. — Он стал настолько радикальным... Я практически прижал его к стене, вынудив признать, что он хочет стереть Израиль с лица земли. Кто вообще захочет ассоциироваться с кем-то подобным? Раньше он говорил о фактах, касающихся 11 сентября. Но теперь он использует трибуну Движения за истину об 11 сентября, чтобы свести всё к евреям».

Полный ненависти спутник конспирологии

Не все сторонники теорий заговора — антисемиты. Но все — абсолютно все — конспирологические движения притягивают к себе антисемитов. Даже уфологам-конспирологам каким-то образом удается проецировать еврейские стереотипы на воображаемых гостей из других галактик: сквозной темой их литературы является деление космических пришельцев как минимум на две категории — высоких, добродетельных, имеющих арийскую внешность инопланетян (их происхождение иногда связывают со звездой Процион в созвездии Малого Пса) и злобных, похожих на гномов, носатых «серых» (родиной которых порой называют звезду Ригель в созвездии Ориона).

Корни этой древней нетерпимости уходят к самому моменту смерти Иисуса на кресте. «Большинство христиан не желали враждовать с Римской империей и вскоре попытались преуменьшить роль римлян в [библейской] истории, — объясняет Диармайд Маккалох в книге «Христианство»: «Первые три тысячи лет». — Поэтому повествования о Страстях Господних переложили вину на иудейские власти» — этот пропагандистский маневр наглядно воплотился в Евангелии от Матфея, где иудейская толпа восклицает: «Кровь Его на нас и на детях наших!» (Как язвительно замечает Маккалох, «для духовного здоровья христианства было бы лучше, если бы вина осталась на Пилате».) В суеверной средневековой антисемитской традиции, которая сформировалась впоследствии — и о которой уже говорилось в этой книге, — еврей представал своего рода бродячим демоном, отравляющим питьевую воду и убивающим христианских младенцев ради утоления врожденной кровожадности.

Много веков спустя — после Французской революции и последовавшей за ней волны неистовой антисемитской конспирологии — еврей превратился в символ политических, технологических и промышленных сил, угрожавших сокрушить сонные пасторальные монархии Европы. Капитализм, в частности, вместе с неизбежно сопутствовавшим ему болезненным «созидательным разрушением», представлялся детищем безродных еврейских финансистов — Luftmenschen, или «людей воздуха», как называли их немецкие антисемиты, которые паразитировали на доходах крестьян, рабочих и ремесленников. Во французском обществе подобные настроения расцвели буйным цветом во время дела Дрейфуса, а еще раньше — в 1890-х годах, во время скандала вокруг краха Панамской компании, который газета Libre Parole назвала «вопиющим примером еврейской угрозы» и доказательством того, что «все еврейство, от верхов до низов», «присосалось к вымени этой дойной коровы».

Как уже говорилось во второй главе, антисемиты-конспирологи того периода играли на ностальгических, реакционных и обращенных в прошлое настроениях, которые неизбежно овладевают неуверенными в себе людьми в смутные времена. Ядовитый антисемитизм проник во все слои европейского общества в десятилетия, предшествовавшие Второй мировой войне. Но наиболее восторженную аудиторию он нашел среди романтически настроенных националистов, фетишизировавших угасающую пасторальную самобытность и аристократические традиции своей страны, которые, как считалось, подрывал «безродный» городской еврей. Это делало данную доктрину полезной для российских царей и других оказавшихся в осаде монархов Европы, которые продвигали идею о том, что политический либерализм — это еврейский заговор с целью уничтожения христианского облика Европы.

По мере того как влияние «Протоколов» распространялось на запад, Германия, охваченная особенно лихорадочной формой национализма, оказалась чрезвычайно уязвимой. «Когда [немецкие антисемиты направления völkisch] устремляли взор в прошлое, к идеальному государству, которое, как они полагали, предшествовало современной эпохе, они смотрели далеко за пределы трона и алтаря, назад, в бесконечно далекий и почти полностью мифический мир, — писал Норман Кон в книге «Благословение на геноцид». — Для них „еврей“ был не только и не столько сокрушителем королей и врагом Церкви, сколько извечным противником германского крестьянина; он был силой, которая на протяжении двух тысяч лет подрывала истинный, исконный немецкий уклад жизни».

Адольф Гитлер придал этим мрачным суевериям псевдонаучный лоск, увязав их с микробной теорией медицины и сопутствующими понятиями «расовой гигиены». Еще в 1919 году, когда Гитлер служил офицером по политическому просвещению в немецкой армии в Мюнхене, он назвал еврейство «расовым туберкулезом народов». Благодаря новым, ранее недоступным инструментам промышленного уничтожения, еврея теперь можно было искоренить научным путем — точно так же, как стерилизуют больничную палату. Претворяя этот замысел в жизнь, Гитлер устроил геноцид, столь чудовищно систематический, что с тех пор он стал эталоном зла, с которым соотносятся все остальные преступления против человечества.

Гитлер уничтожил шесть миллионов евреев. Но он также уничтожил антисемитизм как полуреспектабельное западное убеждение: в тени Холокоста теории о евреях, циркулировавшие веками, вдруг показались зловещими и даже безумными. Присутствие журналистов среди освободителей Европы (включая Эдварда Р. Марроу, чей репортаж из концлагеря Бухенвальд в апреле 1945 года стал одним из самых запоминающихся в его карьере) гарантировало, что влияние на общественные настроения навсегда запечатлеется на фотографиях и кинопленке — как напоминание будущим поколениям, которое можно вызвать в памяти всякий раз, когда речи убийственного антисемитизма звучат из уст диктаторов (как это, собственно, происходит сейчас в Иране).

Мягкий антисемитизм продолжал влачить существование в течение десятилетий в Европе и Северной Америке — тот самый, из-за которого евреев не допускали в определенные загородные клубы и юридические фирмы вплоть до 1970–1980-х годов. Но в западном мейнстриме больше никогда не считалось допустимым отзываться о евреях пренебрежительно как о расе или даже начинать монолог за званым обедом со слов «Еврей...». Открытый антисемитизм переместился на обочину интеллектуальной жизни — в воинствующие черные гетто и организацию «Нация ислама»; в неонацистские группировки и банды бритоголовых (которые в Северной Америке практически сошли на нет, но все еще изредка заявляют о себе кричалками, доносящимися с дешевых секторов на европейских футбольных матчах); и — как более подробно обсуждается в этой главе — в среду воинствующих левых, одержимых антиизраильскими идеями, таких как Кевин Барретт, которые нашли общий язык с разжигателями ненависти на мусульманском Ближнем Востоке.

К моему удивлению, даже большинство «мейнстримных» (если применимо это слово)