Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

момент она попросила нас разобрать конкретную ситуацию с участием некой «Сесилии», общественной активистки, которая несла в своем районе позитивный посыл терпимости и взаимного уважения. Подход Сесилии был неполным, сообщила нам ведущая, поскольку она упустила из виду мысль о том, что «классизм — это форма угнетения». Реальная проблема, с которой сталкиваются видимые меньшинства в нашем капиталистическом обществе, заключается не в отсутствии взаимопонимания, а «в фундаментально несправедливом характере наемного труда».

Центральной темой курса было то, что этот тандем капитализма и расизма породило культ «белых привилегий», пронизывающий все аспекты нашей жизни. «Канада — страна белого превосходства, поэтому я исхожу из того, что я расист», — обыденным тоном заявил один из студентов во время нашей первой встречи. «Дело не в том, чтобы не быть расистом. Потому что я знаю, что я расист. Дело в том, чтобы становиться менее расистом». При этих словах одна из женщин обратилась к группе: «Терпеть не могу, когда люди говорят мне, что они не замечают цвета кожи. Это самый неприкрытый вид расизма. Когда люди говорят: "Я не вижу твоей расы", я знаю, что это ложь. Игнорировать расу — значит быть еще большим расистом, чем признавать её. Я называю это неорасизмом».

Все студенты были белыми (по крайней мере, на мой взгляд), и большинство из них говорили, что пришли сюда, чтобы интегрировать антирасизм в свою активистскую деятельность и работу с местным сообществом. Значительная часть курса состояла в том, что они облегчали душу, изливая свое чувство расовой вины. Ведущая задала тон, описав случай, когда она поучала младшего темнокожего коллегу по поводу его работы. «Когда я поняла, что делаю, я подошла к нему позже и извинилась», — рассказала она группе. — «Я сказала ему: "Мне так жаль! Я сейчас вываливаю на тебя столько белизны".»

Другая женщина, активистка, специализирующаяся на медиаискусстве, взяла слово, чтобы описать свои терзания, когда друг попросил её выступить с презентацией перед группой темнокожих студентов — мероприятие, которое превратило бы её белые привилегии в публичное зрелище. «Должна ли я согласиться? Или это моя обязанность — сказать нет?» — говорила она, в самом буквальном смысле заламывая руки от тревоги. — «Но тогда он может сказать: "Я хочу, чтобы это сделала именно ты — потому что у тебя особый подход..."»

«Но стоп! Может быть, причина того, что у меня есть этот особый подход, кроется в том, что меня воспитали с мыслью, будто я могу его иметь, что у меня есть способности, что я могу получать образование определенным образом? Все эти мысли крутятся у меня в голове, на сердце тяжело, и я толком не знаю, как реагировать. С другой стороны, я также признаю, что человек, который меня просит, обладает субъектностью, позволяющей решить, что я подходящая кандидатура... поэтому я говорю да! ...Но потом я всё равно думаю: "Не знаю, правильно ли я поступила". Я до сих пор постоянно мучаюсь этим...»

Особенно показательный момент наступил, когда кто-то поднял тему филиппинских нянь, которые иммигрируют в Канаду по спонсируемым государством программам по уходу. Ведущая заявила группе, что эта практика по своей сути является «сверхэксплуататорской» (марксистский термин, который, согласно Википедии, означает «эксплуатацию, выходящую за рамки нормальных стандартов эксплуатации, преобладающих в капиталистическом обществе»). Она также обратила наше внимание на статью из списка литературы к текущей неделе — «Чернокожие женщины и труд», в которой канадская писательница Дионн Брэнд утверждает, что циничные работодатели используют такие призывы, как «Ты же знаешь, что ты часть нашей семьи», чтобы эмоционально шантажировать нянь, домработниц и сиделок, принуждая их к продолжению абьюзивных трудовых отношений.

Одна из общественных активисток — назовем ее Келли — извиняющимся тоном вставила свое слово. Хотя она была полностью согласна с общим посылом статьи Брэнд, она не могла не признаться, что в её собственной семье работала филиппинская няня, которая действительно казалась «частью семьи». Келли была девочкой с цветами на свадьбе этой няни и близко подружилась с её собственными детьми, которые провели большую часть жизни в доме Келли.

Это короткое искреннее выступление — один из редких случаев, когда кто-то действительно вышел за рамки догм антирасизма и рассказал историю живым, человеческим языком — вызвало в группе волну неловкости. Одна женщина предположила, что у няни выработался «копинг-механизм», помогающий ей справляться со своим подчиненным положением. Это привело к дискуссии о том, что мы должны признавать «субъектность» няни — популярное модное словечко, означающее, что представителей меньшинств нельзя рассматривать как пассивных жертв. Ведущая слушала внимательно, но не смогла предложить ничего большего, кроме замечания, что этот пример демонстрирует «противоречивость» антирасистских исследований. Мы двинулись дальше, а Келли так и осталась сидеть с несколько растерянным видом. Мне было искренне жаль её.

На самом деле я сочувствовал практически всем в этой группе. Подобно убежденным коммунистам, кающимся в своих контрреволюционных мыслепреступлениях на советском рабочем совете, или набожным католикам на коленях в исповедальне, они были поглощены своим грехом, словно воспринимая бледность своей кожи как своего рода нравственную проказу. Их вина всегда лежала на поверхности: я заметил, что даже простое общение с друзьями и коллегами-активистами превращалось в тягучую муку самоцензуры, когда каждый слог, слетавший с их губ, тщательно анализировался на предмет подсознательного расистского подтекста. Хотя политкорректные университетские активисты часто производят впечатление самодовольных и зацикленных людей, их интеллектуальную жизнь точнее было бы назвать биполярной — она сочетает в себе экстатическое самоощущение верховных жриц, вещающих о расистских грехах нашего падшего общества, с неистовым самобичеванием по поводу своего собственного грехопадения.

Как утверждают культурные критики уже не одно десятилетие, описываемое мной мировоззрение выдает многие признаки тоталитаризма: отсутствие чувства юмора, оруэлловские неологизмы, огульные обвинения в мыслепреступлениях и сакрализацию доктринальной чистоты в ущерб искреннему выражению эмоций. Но мне также было интересно наблюдать, насколько тесно эта воинствующая критика общества тяготеет к традиционному конспирологическому нарративу, который делит общество на всемогущую элиту угнетателей и всех остальных. Или, как формулирует это Уилмот: «В ослепительной белизне, контролирующей наше общество — то, кому достается какая работа, кто управляет правительствами и бизнесом, кто контролирует СМИ — жизни людей в целом просто стираются».

Поскольку догмы Уилмота уходят корнями в коммунистическую логику, этот аспект не должен вызывать удивления: как уже отмечалось в этой книге, марксизм в своих общих чертах сам по себе является формой теории заговора, которая противопоставляет злых промышленников простому рабочему. Но подъем воинствующего антирасизма в 1980-х и 1990-х годах привнес новый элемент в конспирологическую культуру: представление о том, что злодеями являются