Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

на подходе новые заговоры: одна из глав называется «SCAD-Net, скорее всего, нанесет новый удар в 2012–2013 годах, возможно, с использованием „грязной“ бомбы во время спортивного мероприятия». Два года спустя, в 2010 году, деХейвен-Смит снова нашел авторитетную научную трибуну для своей конспирологической теории о SCAD-Net, на этот раз в журнале American Behavioral Scientist, который полностью посвятил свой февральский номер за 2010 год этой теме — причем большая часть материалов представляла собой чистейшей воды конспирологию вокруг событий 11 сентября.

По словам одного из моих корреспондентов, который присутствовал при том, как деХейвен-Смит с соавторами представляли свою научную работу 2008 года в Университете Содружества Виргинии, никто в аудитории не выказал обеспокоенности тем, что их конференция превратилась в трибуну для конспирологических фантазий. Это меня не слишком удивило: современные представители академических кругов склонны романтизировать конспирологов (по крайней мере, когда в их взглядах нет расизма), представляя их источником «контркультурного противостояния», «нарративов сопротивления» или того, что Фуко называл «подчиненным знанием». Многие, подобно деХейвен-Смиту, и вовсе отказываются использовать сам термин «теория заговора». К примеру, исследовательница из Университета Денисона Анита Уотерс в своей статье для Journal of Black Studies предложила заменить его термином «этносоциология» и призвала «воздерживаться от суждений» касательно их истинности. В качестве примера она привела теории заговора вокруг СПИДа, которые можно рассматривать как «логичный результат процесса, посредством которого „городские афроамериканцы пытаются осмыслить угрожающий экологический и социальный упадок“, окружающий их».

В своем введении к книге 2002 года «Нация заговора»: «Политика паранойи в послевоенной Америке» профессор Манчестерского университета Питер Найт заверяет читателей, что «эссе в этом сборнике отказываются с ходу отвергать [конспирологию] как продукт ограниченной паранойи безумцев или как интеллектуальное опрощение тех, кому следовало бы быть умнее». Профессор медиаисследований Ратгерского университета Джек Братич, еще один видный комментатор конспирологии, критикует «экспертизм» тех, кто с ходу отвергает теории заговора вокруг СПИДа, и вместо этого предлагает «взвешенный подход», который «ищет их истоки в социальных, культурных и экономических условиях». Скип Уиллман из Университета Южной Дакоты (ранее работавший в Джорджийском технологическом институте) приветствует теории заговора как «оппозиционную политическую культуру в тени рынка и сопутствующего ему консьюмеризма». А еще есть Этна Куинн, одна из целой плеяды университетских ученых, построивших карьеру на литературоведческом анализе текстов рэп-музыки. В своем эссе «All Eyez On Me: Параноидальный стиль Тупака Шакура» она с восторгом пишет, что агрессивная и непристойная конспирология Тупака предлагает «глубокие связи между личным и политическим, психическим и социальным, индивидуальным и более широкими властными отношениями. Подобное критическое мышление, разумеется, необходимо для формирования политического сознания».

Среди антирасистов

Те, кто искренне посвящает себя народу, должны постоянно подвергать себя самоанализу... Обращение к народу требует глубокого перерождения. Те, кто проходит через него, должны принять новую форму существования; они больше не могут оставаться прежними. Только через товарищеские отношения с угнетенными обращенные могут понять их характерный образ жизни и поведение, которые в самые разные моменты отражают структуру господства.

— Паулу Фрейре, «Педагогика угнетенных»

Сэнди, Джим и Карен работают в общественном центре в centralной части города, где помогают малообеспеченным жителям подавать заявления на аренду жилья. У Сэнди нехорошее предчувствие насчет Джима: она замечает, что, когда приходят чернокожие клиенты, он старается отходить вглубь офиса. Сэнди подозревает расизм. (Она и Джим оба белые). С другой стороны, она также замечает, что Джим, похоже, отлично ладит с чернокожей Карен. Шли недели, и Сэнди чувствовала себя все более неловко в этой ситуации. Но она не знала точно, как ей поступить. Контрольный вопрос: что должна сделать Сэнди?

Если вы ответили, что первым шагом Сэнди должен быть разговор с Карен, чтобы спросить, какие чувства вызывает у неё поведение Джима, то вы, судя по всему, лучший антирасист, чем я: именно этот вариант (как бы то ни было) предпочла ведущая моего семинара «Размышления о „белизне“ и практика антирасизма» — вечернего курса из четырех занятий для общественных активистов, проходившего в начале 2010 года в Торонтском женском книжном магазине.

Мой собственный ответ, озвученный перед всей группой, заключался в том, что Сэнди следует деликатно поговорить с Джимом наедине и объяснить ему, как другие сотрудники офиса могут воспринимать его действия. Или, возможно, стоит попросить руководителя общественного центра провести общий инструктаж о необходимости относиться к клиентам непредвзято, без оглядки на цвет кожи, не переходя на личности.

Проблема моего подхода, как указала ведущая, заключалась в том, что я в первую очередь заботился о чувствах своего белого собрата, Джима. Я не относился к Карен как к «полноценному человеку», у которого могут быть мысли и чувства, расходящиеся с ее внешне дружелюбным поведением на работе.

Более того, я оказался виновен в «демократическом расизме» — явлении, при котором мы применяем якобы расово-нейтральные принципы, такие как «надлежащая правовая процедура», постоянно требуя четких «доказательств» проступка вместо того, чтобы сразу бороться с очевидными проявлениями расизма. «Кажется, мы вечно ищем дополнительные доказательства, — сказала ведущая, энергичная левая активистка лет тридцати по имени Шейла Уилмот, которая ведет этот курс уже несколько лет. — Когда дело касается расизма, нужно доверять своему чутью».

Меня подмывало высказаться на этот счет. Расизм — это либо серьезное обвинение, либо нет. И если серьезное, в чем никто в этой комнате явно не сомневался, то им нельзя разбрасываться направо и налево, не давая обвиняемому возможности объяснить свои действия. Но я промолчал и лишь кивал вместе со всеми. Я пришел на это занятие не для того, чтобы навязывать людям свой демократический расизм, а чтобы понаблюдать.

Большинство из остальных тринадцати студентов относились к типу аспирантов лет двадцати с небольшим — они были слишком молоды, чтобы помнить конец 1980-х и начало 1990-х годов, когда политкорректность только пускала корни в университетских кампусах. Жаргон, который я услышал в Женском книжном магазине, вернул меня в ту эпоху — пусть и с некоторыми странными вариациями. Например, в антирасистском лексиконе понятие «союзничество» (allyship) сменило «солидарность», когда речь идет о межрасовом партнерстве активистов. Еще я услышал, как одна студентка заявила, что отвергает термин «гендерно-нейтральный» как сексистский, предпочитая вместо него «гендерно-флюидный». Более того, человек не «обладал» гендером или сексуальной ориентацией. Ключевым словом здесь было «перформировать» — например: «Салли перформирует свою квирность в очень феминном ключе».

Марксистский жаргон Уилмот времен холодной войны только усиливал эту атмосферу интеллектуального ретро. Как и практически все в группе, она принимала как должное, что расизм является порождением капитализма и что борьба с одним из них неизбежно означает борьбу с другим. В какой-то