Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

строгие проповеди об «ограниченности авторитета текста». Традиционное литературоведение, утверждал он, — это фикция, наивный и романтический проект, направленный на извлечение глубинного смысла из написанных слов, которые по своей природе являются не более чем каракулями на бумаге.

Когда мода на подобные идеи достигла своего пика в 1970-х и 1980-х годах, а ученые выдвигали все более радикальные заявления о своей способности переосмыслить язык, де Ман превратился в своего рода светского пророка. Как вспоминает Дэвид Микич, доктор философии Йельского университета, позже преподававший английскую литературу в Хьюстонском университете, на университетской поминальной службе присутствующие были «поражены пылкой, почти религиозной преданностью, которую выказывали покойному де Ману его ученики. Они собирались продолжить его дело в память о нем; он указал путь для всего будущего чтения». Сам Жак Деррида, отец деконструктивистского учения и близкий друг де Мана, выступил на этой службе, воспев «невероятно мягкую силу его мысли».

Только в этом контексте можно понять травматический эффект того, что произошло через три года после его смерти, когда один исследователь обнаружил, что в бытность свою журналистом в оккупированной нацистами Бельгии де Ман писал коллаборационистские статьи. В самом скандальном эссе «Евреи и современная литература» де Ман назвал евреев «чужеродной силой» и выразил облегчение по поводу того, что европейские культурные формы не подверглись «оевреиванию». Статья была опубликована рядом с грубой антисемитской карикатурой на двух пожилых евреев с подписью: «Да посрамит Иегова гоев!» «Сохранив, несмотря на семитское вмешательство во все сферы европейской жизни, свою самобытность и характер нетронутыми, [наша цивилизация] показала, что ее основы здоровы», — говорилось в заключении статьи. И это в то самое время, когда в Бельгии незадолго до того были приняты законы, запрещающие евреям заниматься целым рядом профессий, включая собственную профессию де Мана — журналистику. Для тех, кто сделал деконструктивизм своей религией, эти разоблачения стали светским эквивалентом скандала с сексуальным насилием, в котором оказался замешан самый влиятельный кардинал Ватикана.

Деррида, в частности, буквально зациклился на этой теме — и в 1988 году опубликовал об этом пространное эссе. Но, как ни поразительно, этот гигант текстологического анализа упорно делал вид, будто слова де Мана означали нечто прямо противоположное их очевидному смыслу, а «скандал» вокруг его предполагаемого коллаборационизма был не чем иным, как заговором, состряпанным злонамеренными журналистами, чья кампания более всего напоминала «истребительный жест» самих нацистов в отношении евреев. Применив свое деконструктивистское мастерство к статье «Евреи и современная литература», Деррида проделал серию логических сальто, доказывая, что де Ман на самом деле выступил с «обвинением» в адрес антисемитизма, не говоря уже о «бескомпромиссной критике» нацистов. На пике этой фантазии утверждалось, будто де Ман в действительности хвалит евреев: «То, как он описывает "еврейский дух", остается бесспорно позитивным».

Учитывая беспросветно мрачный характер деконструктивизма («экзистенциализм в своем апогее, но без экзистенциалистской веры в человеческий героизм», как метко охарактеризовал его Микич), его уход из академической моды был неизбежен. Однако разоблачения де Мана придали этому падению мощный импульс. Как сказал один профессор Бостонского университета журналисту Newsweek, это учение внезапно предстало как «масштабный проект по амнистированию политики коллаборационизма времен Второй мировой войны».

Возможно, даже в большей степени, чем сами слова де Мана, защита Деррида высветила истинную проблему деконструктивизма: в убеждении, что слова не имеют устойчивого значения вне своего существования в качестве символов — Il n’y a pas de hors-texte («Вне текста ничего нет») — таится мысль о том, что они могут означать все что угодно, даже нечто прямо противоположное своему очевидному смыслу, в зависимости от точки зрения того, кто их произносит или интерпретирует. На политической арене деконструктивисты, в частности, часто прибегали к максиме Мишеля Фуко о том, что любое знание — в том числе историческое — является лишь предлогом для оправдания существующих властных отношений. Никакой «истины» не существовало, заявлял Фуко, — был лишь «режим истины», менявшийся изо дня в день.

«Мир начинает казаться царством иллюзий, где мы обманом заставили себя поверить в собственную реальность», — писал Микич в своей книге-размышлении 2009 года «Кем был Жак Деррида? Интеллектуальная биография». «Вся история идей виделась ему дискуссией, ведущейся между строк великих философских текстов, между виртуозной стройностью метафизики и ее деконструктивистским противником — скептицизмом».

Из этого взгляда родилась идея, что разрушение традиционного буржуазного конструкта объективной истины было не просто инструментом литературного анализа, но и священным интеллектуальным долгом перед угнетенными всего мира. Деконструктивистский подход «выявил изменчивое ядро нестабильности и неопределенности, скрывающееся под каждым философским утверждением, каждым научным методом, каждым литературным произведением», — писала литературный критик Джудит Шулевиц в своих воспоминаниях об учебе в Йеле у де Мана. «Ничто из того, чему нас учили (как выяснилось), не означало того, на что претендовало. Все тексты были аллегориями собственной слепоты... Все это давало мне необычайно осязаемое ощущение цели. Я была кротом, подкапывающим фундамент шатающегося здания Знания».

Вопреки карикатурным представлениям, Деррида вовсе не жил во вселенной чистой субъективности: во многих случаях, утверждал он, факты все-таки имели значение. (Отрицание Холокоста, к примеру, вызывало у него глубокую тревогу.) Однако великий мыслитель так и не нашел последовательного способа примирить эту озабоченность со своим настойчивым утверждением, что истина — это всего лишь байка, которую мы рассказываем друг другу. В любом случае, как невольно продемонстрировал сам Деррида в деле де Мана, деконструктивизм оказался идеальной дымовой завесой для ученых и активистов, торгующих противоречащими фактам интерпретациями мира. Даже после 11 сентября, всего за несколько лет до своей кончины, этот прародитель деконструктивизма продолжал в том же духе, бессодержательно разглагольствуя о фразе «11 сентября»: «Телеграмма этой метонимии — имя, число — указывает на нечто неопределимое, признавая, что мы не признаем или даже не осознаем, что не знаем, как определить, что мы не знаем, о чем говорим». По более широкому вопросу политического насилия он предложил тому же интервьюеру привычные левые отступления в сторону государственного терроризма и западного империализма, а также напыщенное рассуждение о принципиальной непознаваемости терроризма: «Семантическая нестабильность, неустранимые очаги напряженности на границах понятий, нерешительность в самом понятии границы — все это должно анализироваться не только как спекулятивный беспорядок, концептуальный хаос или зона временной турбулентности в общественном или политическом языке». Популяризируя подобную наукообразную галиматью среди легионов впечатлительных студентов гуманитарных факультетов, великий французский ученый стал для конспирологов вежливым кузеном из Лиги плюща — громким именем и набором внушительно звучащих философских терминов, которые можно извлекать на свет всякий раз, когда смешение черного и белого требует авторитетной научной сноски.

В этом отношении деконструктивизм