Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

махинаций Федеральной резервной системы, нежели дипломированные инженеры-строители, иммунологи и экономисты. Многие Трусеры 11 сентября, с которыми я общался, говорили мне, что уверены в уничтожении зданий Всемирного торгового центра с помощью взрывчатки, поскольку обрушение было похоже на снос зданий, который они видели в кино или в новостях. В их пропагандистских видеороликах этот тезис «доказывается» путем сопоставления кадров обрушения ВТЦ-7 с кадрами профессионального сноса зданий в других частях света. Тот факт, что ни один признанный эксперт по сносу крупных сооружений никогда не разделял их точку зрения, не воспринимается как проблема: конспиролог считает собственный природный ум и инстинктивную подозрительность вполне достаточными критериями истины.

В отличие от настоящего эксперта, чьи ложные логические скачки могут быть замечены в процессе рецензирования, конспирологически настроенному любителю плевать, что он выглядит смешным в глазах информированных наблюдателей. Более того, он воображает, будто их насмешки доказывают его статус вольнодумца, не испорченного удушающими догмами дипломированного интеллектуального истеблишмента. Его вполне устраивает простое привлечение внимания других дилетантов, чего он и добивается, предлагая гораздо более сенсационную и будоражащую версию событий, нежели скучные технические выкладки, предоставляемые дипломированными специалистами в этой области.

Революцию покажут по телевизору

Не существует средства коммуникации, более подходящего для политической пропаганды, чем кино. Литература и устное слово способны засыпать человека фактами. Но только кино может целиком перенести его в вымышленный мир. Благодаря искусному использованию музыки, освещения и шокирующих зрительных образов пропагандист способен полностью контролировать эмоциональный настрой своей аудитории. В отличие от эссеиста, режиссер-пропагандист может обходить правила логики — или, что еще предпочтительнее, полностью их игнорировать.

Это можно сделать за считаные секунды, и классический пример тому — предвыборный телевизионный ролик Линдона Джонсона «Ромашка» 1964 года: маленькая девочка обрывает и считает лепестки цветка, пока камера приближается к её лицу. Затем начинается другой обратный отсчет — на этот раз произносимый зловещим мужским голосом. Экран заполняет ядерный гриб, и закадровый голос сменяется речью самого Джонсона: «Вот что поставлено на карту! Создать мир, в котором смогут жить все дети Божьи, или погрузиться во тьму. Мы должны либо любить друг друга, либо умереть». Мишень рекламы — Барри Голдуотер, рассуждавший о возможности применения ядерного оружия во Вьетнаме, — даже не упоминался. В этом не было необходимости и это было даже нежелательно. Цель ролика заключалась не в том, чтобы привести логический довод, а в том, чтобы выстроить эмоциональные связи — между милым детским личиком, решительным голосом Линдона Джонсона и ужасающим предчувствием того, что без его руководства мир со всеми его милыми маленькими девочками погрузится в апокалипсис.

По обе стороны холодной войны пропаганда несла на себе косвенный отпечаток влияния нацистских режиссеров, которые первыми стали использовать кино как инструмент промывания мозгов. Как писал Филип Тейлор в книге «Оружие разума»: «История пропаганды от древнего мира до наших дней» (цитируя англо-американского историка кино Роджера Мэнвелла): «Нацистская кинохроника не несла информации, она была импрессионистской, эмоциональной, всепокоряющей — настоящим блицкригом звука и образа». Их посыл был ясен: военное превосходство Германии очевидно для всех, а легкость, с которой достигалась победа, служила свидетельством превосходства германской расы и воли фюрера.

Самым известным образцом этого жанра является фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли», запечатлевший съезд нацистской партии 1934 года в Нюрнберге. Как и вся наиболее эффективная пропаганда нашей эпохи, этот фильм продвигал свою идею, используя врожденное человеческое стремление выносить обобщенные моральные суждения о сложных проблемах и даже о целых расах людей на основе мимолетных, эмоционально заряженных человеческих образов. Не проходит и минуты, чтобы Рифеншталь не отвлекла зрителя от массового зрелища партийного съезда и не перевела фокус на одного человека — будь то сам Гитлер, сурово вещающий с трибуны, или один из гордых, уверенных в себе, опрятных молодых людей, слушающих с восторженным вниманием. Именно в их лицах раскрывается её повествование: самолеты, флаги, архитектура и само грандиозное действо преподносятся лишь как проявления их железной воли и стремления к национальному величию. Кадры Рифеншталь, положенные на темы из вагнеровской «Гибели богов» и подобных сочинений, были столь мощными, что фактически сформировали наше современное представление о довоенном нацистском движении как о работающем с часовой точностью механизме, похоронив под собой реальность дилетантского, дезорганизованного культа личности Гитлера. И ту же самую кинематографическую формулу позже скопируют другие тоталитарные движения — в особенности советский пропагандистский аппарат сталинской эпохи, снимавший первомайские парады и другие постановочные зрелища в узнаваемой рифеншталевской манере.

Джордж Оруэлл, самый проницательный исследователь пропаганды XX века и ее пагубного влияния на западные общества, понимал, что кино с тем же успехом может быть использовано для очернения других людей до степени смертоносной ненависти. Его пространное описание «Двухминутки ненависти» — один из самых запоминающихся пассажей в романе «1984», и его стоит процитировать целиком:

Как обычно, на экране возникло лицо Эммануэля Гольдштейна, Врага Народа. В зале кое-где зашипели. Маленькая женщина с волосами песочного цвета пискнула от страха и отвращения. Гольдштейн был ренегатом и отступником, который когда-то давно (как давно — никто толком не помнил) являлся одной из ключевых фигур в Партии, почти наравне со Старшим Братом, но затем занялся контрреволюционной деятельностью, был приговорен к смерти и таинственным образом бежал и скрылся. Программа Двухминутки Ненависти менялась день ото дня, но не было ни одной, где главным действующим лицом не выступал бы Гольдштейн. Он был первопредателем, самым первым осквернителем чистоты Партии... Это было худощавое еврейское лицо с пышным нимбом седых волос и маленькой козлиной бородкой — умное лицо, но в то же время неустранимо отвратительное, с некоторой старческой глупостью в длинном тонком носе, на самом кончике которого примостились очки. Оно походило на морду овцы, и в голосе тоже было что-то овечье. Гольдштейн обрушивал свои обычные ядовитые нападки на догматы Партии... И все это время, дабы ни у кого не возникало сомнений в том, какая реальность скрывается за благовидной болтовней Гольдштейна, на телеэкране позади его головы маршировали бесконечные колонны евразийской армии — ряд за рядом крепкие мужчины с невыразительными азиатскими лицами; они подплывали к переднему плану экрана и исчезали, сменяясь точно такими же другими. Глухой ритмичный стук солдатских сапог служил фоном для блеющего голоса Гольдштейна... На второй минуте Ненависть дошла до исступления. Люди подпрыгивали на своих местах и орали во всю глотку, пытаясь заглушить сводящий с ума блеющий голос, лившийся с экрана... Ужасный экстаз страха и мстительности, желание убивать, пытать, крушить лица кувалдой, казалось, разливались по толпе подобно электрическому току, превращая человека вопреки его воле в гримасничающего,