Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

тесно переплетался с другим интеллектуальным течением, набиравшим силу с 1960-х годов, — современной политикой идентичности. Она предполагала реконструкцию (а в некоторых случаях и откровенное изобретение) истории с точки зрения женщин, чернокожих, геев и других меньшинств — проект, который заменил некогда бесспорную цель историка, заключавшуюся в поиске объективной истины, явно политической, промарксистской повесткой, направленной на расширение прав и возможностей и укрепление солидарности.

В то время как любое качественное историческое исследование в той или иной степени опирается на сомнение в устоявшихся представлениях о прошлом, многие радикально настроенные историки из числа «новых левых» довели этот подход до крайности, романтизируя любое историческое повествование, каким бы противоречащим фактам или даже конспирологическим оно ни было, если оно бросало вызов господствующим взглядам. Научная деятельность превратилась в разновидность «сопротивления» (этот термин и по сей день постоянно встречается в радикальной науке и активизме), наводя на мысль об аналогии с войной и её служанкой — пропагандой. Многие кабинетные «партизаны» ориентировались на опус Франца Фанона 1961 года «Проклятьем заклеймённые», одобрявший любые методы (вплоть до бессмысленных убийств, как подчеркивал Жан-Поль Сартр в своем знаменитом нигилистическом предисловии) на службе антиколониализма. Ангажированные интеллектуалы, заявлял Фанон, должны создавать «боевую литературу», чтобы вдохновить грядущую революцию. Вопрос объективной «истины» в общепринятом понимании этого слова был, разумеется, вторичным. Как писал Питер Новик в своей выдающейся книге 1988 года «Эта благородная мечта»: «Вопрос объективности и американское сообщество историков»: «Большинство левых историков соглашались с замечанием Баррингтона Мура о том, что „в любом обществе доминирующим группам больше всего есть что скрывать в отношении того, как это общество устроено“, и что в той мере, в какой радикалы скептически относились к господствующей идеологии, у них было больше шансов докопаться до истины и уподобиться „свободно парящей интеллигенции“ Мангейма».

Некоторые ученые пошли еще дальше, утверждая, что единого набора истин о мире для всех людей просто не существует, поскольку у чернокожих, женщин, «квиров» и других угнетенных групп изначально разные когнитивные подходы. Вслед за «Педагогикой угнетенных» Паулу Фрейре некоторые преподаватели уступили трибуну студентам, сделав их главными действующими лицами в аудитории: раз уж борьба с угнетением является главной целью образования, почему теоретические разглагольствования преподавателя должны иметь приоритет над более «подлинным» жизненным опытом, которым делятся студентки, чернокожие студенты и геи?

В некоторых областях целые направления академических исследований и изысканий были объявлены запретными зонами. В моей родной Канаде, например, стало невозможно вести сколько-нибудь разумную дискуссию об отношениях между белыми европейскими поселенцами континента и аборигенами, чьи предки впервые мигрировали из Азии в конце последнего ледникового периода. Историческая правда о первом контакте между европейскими мореплавателями-первооткрывателями и североамериканскими охотниками-собирателями с их анимистическими верованиями — а именно то, что это была встреча двух народов на совершенно разных ступенях технологического развития, — постепенно вытеснялась в угоду концепции, представляющей это как встречу двух равных «наций». (Отсюда и переименование малочисленных разрозненных аборигенных племен в «первые нации» в политкорректном канадском лексиконе.) В том же ключе учебные программы были пересмотрены в соответствии с вымыслом, будто наша западная интеллектуальная традиция была построена на изречениях и обычаях мудрых старых индейских вождей.

Например, в одной модной книге, «Образование аборигенов»: «Выполняя обещание», Бренда Циониаон Лафранс утверждала, что студенты, изучающие естественные науки, должны проходить «разделы учения хауденосауни о Четырех Ветрах, Громе, Молнии и Солнце, наряду с общими представлениями об охране природы и идеями, берущими начало в западной науке». Изучение же математики должно быть сосредоточено на «обзоре систем счисления аборигенов [а также] пределах счета». В 2008 году канадский философ Джон Ролстон Сол пошел еще дальше, заявив в своей книге «Справедливая страна»: «Говоря правду о Канаде», что Канада — это «цивилизация метисов», которая обязана всем, что у нее есть (за исключением гнусных расистских моментов), «вдохновению аборигенов». Вопрос о том, как именно группы порой враждовавших друг с другом бесписьменных обществ аборигенов — охотников и собирателей — могут приписывать себе заслугу в создании современной, демократической, капиталистической, индустриальной державы, построенной целиком по европейскому образу и подобию, так никогда и не находит ответа. Но большинство читателей этого, вероятно, не заметили: на протяжении десятилетий в канадских академических кругах существовало негласное соглашение о том, что ученые могут нести любую историческую чепуху об аборигенах, какую им вздумается, — лишь бы это служило укреплению их достоинства. В 1997 году такой авторитетный орган, как Верховный суд Канады, даже объявил, что «устные предания» аборигенов приравниваются к письменным документам в качестве юридически приемлемого доказательства.

Подобные доктрины обычно шли в комплекте с редукционистским, воинствующим антизападным взглядом на историю, проводящим прямую линию от рабства и империализма к таким современным «неоимперским» явлениям, как глобализация, свободная торговля, борьба с терроризмом, гуманитарная военная интервенция и государственное строительство. Даже язык, на котором мы общаемся друг с другом, превратился в оружие в культурной войне против «мертвых белых мужчин»: вооружившись деконструктивизмом и сопутствующими теориями, ученые начали выуживать скрытые расистские, сексистские и гетеросексистские смыслы, закодированные во всем подряд — от «Илиады» и комиксов про Арчи до тестов SAT. Университетские администрации создавали кафедры афроамериканских и женских исследований — своего рода лаборатории, где можно было диагностировать и, возможно, даже излечивать общественные предрассудки. В процессе этого, как отмечает Новик, большая часть исторических исследований превратилась в форму заумного чирлидинга, следовавшего набору мотивов, заранее одобренных радикальными активистами: «преодоление исторического забвения; подчеркивание вклада группы; акцент на угнетении с его проблемным дополнением — виктимизацией и ущербом; поиск прародителей протеста и сопротивления; наконец, прославление по меньшей мере полуавтономной отдельной культурной сферы с ее особыми ценностями и институтами». Именно в этих «сферах» — оторванных от буржуазных условностей объективного поиска истины и защищенных от мейнстримной критики культом политкорректности — деконструктивизм и политика идентичности объединились, создав климат, в котором университетские профессора чувствовали себя вправе изрыгать исторические фантазии (наиболее ярким примером которых является афроцентризм) и полноценную конспирологию, лишь бы те преподносились как доктрины расширения прав и возможностей.

Вспомним, к примеру, какими изображала мужчин Мэри Дейли, называвшая себя «радикальной лесбиянкой-феминисткой» и «экофеминисткой», которая преподавала теологию и курсы по «патриархату» в Бостонском колледже с 1967 по 1999 год (когда ее уволили за отказ допускать мужчин на свои занятия). По мнению Дейли, человеческий род делился на «некрофильных» мужчин и «биофильных» (жизнелюбивых) женщин. Христианство и другие институциональные религии также предавались язычницей Дейли анафеме — поскольку она считала их одинаково патриархальными. Она даже отказывалась причислять себя к «человеческим существам», поскольку эта категория была отравлена нейротоксином мужественности: «Я ненавижу „человеческий вид“ — посмотрите на