Коротая время - Уильям Эрхарт

– Данг лай! Данг лай! – крикнул я несколько раз, но они продолжали бежать. В след им также кричали старшие сержанты Таггарт и Чинь.

– В расход их! – крикнул мне Таггарт. – Стреляй, мать твою! – Я выбрал самого дальнего, прицелился и выстрелил один раз. Старик упал, будто его ударили кирпичом по затылку. Остальные тут же остановились. Затем один из них вдруг весь вытянулся и резко кувырнулся на землю, попав под перекрёстный огонь. Двое других повалились на животы.

Через несколько минут стрельба прекратилась, заглохнув, как двигатель на исходе горючего. Лежавшие круго́м морпехи начали осторожно подниматься. Я помог двум пленникам возле себя подняться на ноги, затем направился к остальным четырём. Двое из них были мертвы. Подошёл Таггарт и начал пинками поднимать двух других, крича на них по-вьетнамски. Чинь сердито посмотрел на Таггарта, но ничего не сказал.

Мы разбили лагерь на ночь там, где остановились. Рядом было высохшее рисовое поле, окружённое высоким земляным валом, который образовывал естественный оборонительный периметр. Я загнал пленников в угол поля, усадил их и связал им ноги, затем сел сам и открыл банку тушёнки. Я не ел целый день, но после двух-трёх ложек понял, что совсем не голоден. Уже почти стемнело. Я бросил недоеденную банку через вал, расстелил пончо вместо подстилки и улёгся. Было приятно прилечь, но спать я не мог.

Один из пленников громко застонал. Лёжа в кромешной тьме, я вспоминал о дне, проведённом на озере Лэйк-Ленап, когда мне было около девяти; ни с того ни с сего Джерри Догерти начал лупить меня по лицу, снова и снова, пытаясь втянуть в драку, а я не умел драться, и был слишком напуган, чтобы даже попытаться защититься, поэтому просто стоял и ревел, пока другие ребята глазели на меня и смеялись. И я вспоминал, как в туалете на втором этаже младшей школы Ллойд Дрешер начал задирать меня, и спасло меня только своевременное появление моего крутого приятеля Ларри Кэрролла, а потом мы с Ларри пошли обедать и по пути я рассказывал ему, что собирался сделать с Ллойдом, зная, что всё это враки, и всё ещё глубоко внутри настолько трясясь от страха, что едва мог сдерживать голос. И я вспоминал время, всего за год до призыва, когда Джимми Уитсон плюнул мне в лицо на вечеринке, сказав, что убьёт меня за шашни с «его девушкой», и я ушёл через заднюю дверь при первой же возможности, после чего «его девушка» никогда больше не общалась со мной так, как раньше.

«Спроси у Морской Пехоты», гласили призывные плакаты; «Расскажи всё морской пехоте». Я подумал о старике, лежащем в нескольких сотнях метров со связанными за спиной руками, с маленькой дырой в затылке и без половины лица. Я подумал о женщине на рисовом поле и о молодой девушке с русским автоматом АК-47 и улыбкой мрачной решимости на фотографии, которую снял с трупа молодого партизана Вьетконга. Я подумал о Сэйди Томпсон, моей подруге-квакерше из старших классов, которая перед моим отъездом во Вьетнам сказала: «Пожалуйста, постарайся никого не убивать».

47

– Привет, Билл, – сказал Дэйв. – Хорошо провёл время? – Я просто хмыкнул. На выходные я ездил в Перкази. Я подошёл к холодильнику и достал пиво. – К сожалению, у меня плохие новости, – сказал Дэйв.

– В чём дело? – спросил я, делая большой глоток. – Никсон вторгся в Кливленд?

– У Джейми Макадамса случился сердечный приступ, – ответил он.

– Что? Как это произошло? Где он? Он же не умер, нет?

– Нет, – ответил Дэйв. – Он в больнице. Потерял сознание на работе в пятницу вечером.

– Господи Боже, – сказал я, садясь на кровать. – Насколько это серьёзно?

– Судя по всему, всё не так уж плохо. Сейчас он в порядке. Но, вероятно, выбыл из строя на две-три недели.

– Это же весь оставшийся сезон, – сказал я.

– Ну, он может вернуться к соревнованию.

– Дерьмо. Только этого мне и не хватало. Какой смысл плавать без Джейми? Мы можем ему позвонить?

– Барни сказал, что нет. Может быть, на неделе.

– Чёрт, – сказал я. – Херово.

– Это ещё не всё, – сказал Дэйв. – Помнишь, как на прошлой неделе кто-то вломился в офис ФБР по связям с общественностью?

– Ага.

– Так вот, какой-то антивоенный журнал под названием «Вин» только что опубликовал все украденные записи, и оказалось, что начальник службы безопасности нашего кампуса и, по крайней мере, один из наших операторов коммутатора являются информаторами ФБР.

– Ох ты ж ёб твою мать! – выпалил я, моя челюсть и шея напряглись от гнева. – Эти сраные ублюдки повсюду. Сраный Дж. Эдгар Гувер! Вот оно, чел. Если ты против войны, ты, должно быть, коммунист. Если ты пользуешься своим правом на свободу слова, ты, вероятно, диверсант. Если ты хочешь, чтобы твоя проклятая страна вела себя цивилизованно, ты – радикал. Твою-то мать.

– Не знаю, Билл, – сказал Дэйв. – Иногда меня это пугает.

– Ну, а меня это сводит с ума, вот так, – ответил я. – Эта долбаная страна превращается в цитадель долбаного нацистского гестапо. Этот ёбаный Никсон пытается нарядить охрану Белого Дома в прусскую военную форму. Знаешь, кто в списке десяти самых разыскиваемых преступников ФБР? Антивоенщики. Вся десятка! Разыскиваются за жестокие преступления, ага – такие же «жестокие», как мы, демонстранты, которые прошлой весной выступали у Министерства юстиции. Господи, да у вас там убийцы, насильники, растлители малолетних. Как так вышло, что в Нью-Йорке прошлой весной «свиньи» не арестовали ни одного сраного консерватора? Тех самых, что избили антивоенщиков на Уолл-Стрит? Ты видел кинохронику? «Свиньи» просто стояли там и даже не пошевелили сраным пальцем. Ещё и подначивали их. Как коричневорубашечники в Берлине в 1930-х. А что было в Вашингтоне первого мая? «Свиньи» арестовали пять тысяч имеющих на то право демонстрантов без каких-либо законных оснований. Как пленников во Вьетнаме. Не предъявили ни единого обвинения – потому что им нечего было предъявлять! Просто убрали их всех с улиц и «закрыли». И в жопу эту грёбаную Конституцию. Кому нужна конституция? Только не