Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

начинить, печень, иссекши с луком, перепонкою обвертев, изжарить на сковороде, легкое молочком, с мукою и яицами проболтав, налить, баранью голову – мозг с потрохами можно уху нарядить, или, начинив, изжарить, а студень на льду держать, что останется. Из одного барана много прохлады и яств». Установив затем, что сегодня «устроить есть и пить про себя и про служек», муж и жена разошлись, каждый по своим делам.

Хозяйка направилась в поварню, заказала «дневные ества варити и жарити», прошла в погреб, посмотрела, «все ли ества и пиво покрыто, не сглизло ли, не поплесневело ли что, не прокисло ли», позвала помощницу и велела «на початые и непочатые огурцы, что пригнетны дощечкой», положить потяжелее камень, чтобы в рассоле были; приказала, чтобы везде было «подметено, вытерто, не намочено, не налито, не нагрязнено, не насорено». Оттуда зашла она в поварню, где пиво, брагу, кислые шти[145] делают, уксусы ставят, спросила, сколько дано солода, муки, хмеля. Затем при себе приказала из сенницы вынести сено, что сыро и слеглось, рассыпать на солнышке и перетряхнуть, да из амбара взять и повесить на просушку платье, полости, попоны, рукавицы. Наконец она наведалась в огород посмотреть, обирают ли и отряхивают с капусты червей и блох.

Кузнецы. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Муж тоже ушел на двор, но ненадолго. Быстро он прошел мимо конюшни, заглянув, положена ли солома, засыпан ли овес. Ненадолго остановился на птичьем дворе и, покормив из своих рук зерном кур и гусей (было поверье, что, когда хозяин кормит из своих рук, умножается плодородие), завернул в житницу, где всякий зерновой запас, рожь, овес, пшеница, горох, толокно, спросил ключницу, «не попорчено ли что от мышей, не слеглось ли, не затхло, и сказал, чтобы лучшее наперед изводить, как пригоже, семью кормити, хорошенько уделав; что же попортилось, нищим дать в милостыню – то спасенье, а изгной – даром за ворота выкинуть». Он спешил в свои лавки, где у него сидят сидельцы: нужно их обойти. Нужно и на базаре посмотреть «всякого запасу, какие товары там привозные, каков навоз». «Коли чему навоз (навезено много), и дешево у приезжих людей и крестьян в те поры купить на весь год, у рубля четверти не видать (купить целою четвертью дешевле), а у закупщика дороже купити, двои деньги дати и не любое купишь, как чего нет, а надобь». Можно кое-чего купить дешево и лишнего, чтобы в дорогую пору продать, прибыль получить.

Долго он ходил по базару, присматривался, приценивался и купил на плотах и ладьях дров, досок и драницы, купил бочку рыбы, барана, бобра целого, да несколько кусков тафты и поставов (постав – отрезок) сукна. Все купленное он привез к себе во двор[146]. Одно он сложил в амбары, другое – в подклет. Не забыл он и сынишку, принес он ему с базара игрушек, петуха, коня и утку. Игрушки продавались на рынке. Кроме названных можно было найти там салазки, санки, коров, оленей, баранов, лебедей, город с солдатами.

Тем временем подошел полдень – время обеда. Собрались к столу муж, жена, дети; родственники с ними вместе сели и «лучшие люди, которые торгуют»,– приказчики. Пообедав плотно[147], легли спать. Проспали часа два-три, встали, пополудничали и принялись за дело. Муж снова ушел в город. Дочь, чтобы убить томительную скуку, села за пяльцы вышивать шелком и золотом. Жена собралась навестить родных.

Готовясь выйти из дому, хозяйка стала принаряжаться. Она умылась овсяною мукой, замешанною на воде с белилами. «Повапив» (покрыв белилами) лицо и шею, она накрасила губы, начернила брови и ресницы. По вековому обычаю белиться и притираться было обязательно. Не разрешалось уклоняться от этого и молодой женщине. Слой белил на лице был как бы символическим покрывалом. Раскраска иногда делалась резко и грубо. Вместо «смирной» домашней одежды она надела телогрею из камки с тафтяною подкладкой. На голову накинула шитый убрус. Из ларца достала серьги и перстни, приказала принести охабень летний из добротной шелковой ткани (его держит на руке прислужница). Собираясь уходить, хозяйка уже взяла в руки шитую ширинку и только хотела накинуть охабень, как в дверях терема показалась ключница. Гневно бормоча, подталкивая рукою, она ввела упирающуюся девку и поставила ее перед очи хозяйки.

Дело не сложно, но подозрительно. Баба увидела девку, как та брала тайно соль. Стала в сенях баба спрашивать девку, что у нее в горсти, а она сказала ей, что у нее в горсти ничего нет. Пошла девка в мыленку, чтобы соль высыпать на землю, и, как туда вошла, увидела там другую бабу, испугалась, да в мыленке соль подле ушата у дверей из рук высыпала на землю (случай взят из следственного дела XVII века). Говорит девка, что очень хотела тайно съесть грибов и для того взяла горсть соли[148]. Да так ли это, не хотела ли она навести порчи? (Вся жизнь была наполнена страхом перед волшебством и порчей. Всякий предмет, самый безвредный, мог сделаться опасным, когда волхвование сообщало ему силу злую. Если иногда только подозревали прислугу в желании нанести вред ведовством, то, с другой стороны, были случаи, когда прислуга, рассердившись на господ, желая отмстить, обращалась к ведуньям, чтобы те навели порчу.)

Свадебная церемония у знатных русских в XVII в. Рисунок из альбома А. Олеария

Давно уже ключница жалуется на эту девку, что ока просыпает, ленится, переносит вести к соседям, что ее не слушает. Была «своя примета» и у хозяйки, что девка «не гораздо делает, попортит иное», но хозяйке казалось, что делает это девка «бесхитростно, неразумием», и она перед всеми «словом ее наказала (поучила), чтобы все того береглись». Теперь прибавилось новое: «прелестник дьявола вниде в злонравную».

Девка возбуждена. Сердце у нее усиленно колотится, она громко, порывисто дышит, «в лице бледна», холодный пот выступает на лбу, волосы прилипли к вискам, по щекам струятся слезы. Она дрожит и в волнении повторяет: «Ей-ей…», – прикладывает руки к груди и обращается то к ключнице, то к хозяйке.

Хозяйка, желая разобрать, в чем дело, виновата ль девка или это «людская ссора, оговор из вражды»[149], не потакая ни той, ни другой стороне, «обыскивает прямо, ставя их с очей на очи».

Останавливая девку своею пухлою рукой «в дорогих перстнях с яхонты и алмазы», говорит хозяйка ей: «Говори прямо, без прибавки! Кайся о грехе своем и о вине без лукавства! Покорное слово кость ломит!»

Девка в ответ твердит все одно и то же: «Убей меня Бог!» – да крестится.

Этот момент и представлен на