Пышка не для Дракона - Лиссбет Котцова

class="p1">Домой нельзя.

Я подошла к зеркалу.

Лиора смотрела на меня.

Нет.

Не Лиора.

Её лицо.

Моё выражение.

Я уже научилась различать.

Санна тоже.

Риан тоже.

Каэр давно.

Я коснулась щеки.

Тёплая кожа.

Живая.

Мне тридцать шесть.

И двадцать восемь.

Я умерла.

И жива.

Я потеряла всё.

И получила слишком много, чтобы продолжать считать это временным.

Вот что оказалось самым страшным.

Первые недели я не позволяла себе думать о Земле всерьёз.

Слишком занята.

Выжить.

Понять обвинение.

Не дать убить себя второй раз.

Доехать до Вейрхольма.

Разобраться с деньгами.

Поставками.

Лиорой.

Каэром.

Речным двором.

Я всегда хорошо умела откладывать чувства до момента, когда появится окно в расписании.

Теперь оно появилось.

И накрыло сразу всем.

Мама.

Ирина Соколова.

Шестьдесят два.

Я почти видела её на кухне.

Домашняя футболка.

Волосы заколоты кое-как.

Телефон зажат между плечом и ухом, потому что она обязательно что-то делает руками во время разговора.

Наш последний разговор был коротким.

Я сказала:

«Мам, давай в воскресенье нормально созвонимся, я сейчас на работе».

Она ответила:

«Только сама не забудь».

Я забыла.

Нет.

Не забыла.

Не успела.

Это хуже.

Я села на пол возле кровати.

Почему-то именно туда.

Не на кресло.

Не на матрас.

На ковёр.

Прижала ладони к лицу.

Папа.

Павел.

Шестьдесят пять.

Последнее сообщение от него было с фотографией полки.

Он наконец повесил её на даче.

Семь месяцев собирался.

Я ответила каким-то смешным значком и написала, что она всё равно кривая.

Он прислал:

«Сама кривая».

Обычный разговор.

Ничего последнего в нём не было.

Вот в этом и ужас.

Если бы я знала, что умираю, сказала бы правильные слова.

Позвонила.

Призналась, что люблю.

Спросила маму, не забыла ли она купить лекарства.

Сказала папе, что полка нормальная.

Я бы придумала что-нибудь важное.

Но люди почти никогда не знают, когда произносят последнюю фразу.

Поэтому моя жизнь закончилась сообщением про кривую полку.

Я заплакала.

Не красиво.

Не тихо, как Санна.

Сначала слёзы просто пошли, и я разозлилась.

Вытерла.

Потом ещё.

В какой-то момент стало всё равно.

Я плакала по родителям, которые, возможно, уже похоронили меня.

По квартире с ипотекой.

По работе.

По своей кофейной кружке.

По женщине из соседнего кабинета, которая всегда грела рыбу в общей микроволновке и раздражала весь этаж.

По курьеру возле дома, которого знала в лицо, но не знала имени.

По летнему дождю.

По пробкам.

По магазину у метро.

По дешёвым пакетам, которые постоянно рвались.

По собственному телу, которое осталось где-то там мёртвым.

По себе.

Не по великой прежней судьбе.

У меня не было великой судьбы.

У меня была нормальная жизнь.

Моя.

И я хотела её обратно.

Страшно.

Зло.

Беспомощно.

Хотела услышать мамин голос.

Хотела хотя бы один раз сказать папе, что он ужасно забивает гвозди.

Хотела открыть собственную дверь собственным ключом.

Хотела платить свою чёртову ипотеку.

Хотела на работу в понедельник.

Хотела всё то, от чего при жизни иногда уставала.

Я не знала, сколько просидела на полу.

Снаружи постепенно стемнело.

Никто не пришёл.

Это Каэр.

Я была уверена.

Он наверняка велел не беспокоить.

И сам не вошёл.

Потому что я попросила оставить меня одну.

Какая отвратительно правильная вещь.

В какой-то момент плакать стало физически тяжело.

Болела голова.

Хотелось пить.

Я поднялась, умыла лицо.

Посмотрела в зеркало.

Глаза опухли.

Нос красный.

Великолепно.

Пышная героиня любовного фэнтези после судьбоносного откровения выглядела как человек с тяжёлой аллергией.

Я почти рассмеялась.

Не получилось.

Вернулась к окну.

Во дворе горели фонари.

Люди шли между зданиями.

Речной двор жил.

Мой Речной двор.

Эта мысль пришла спокойно.

Не как утешение.

Просто факт.

Нора завтра будет ждать решения по ремонту.

Бран снова принесёт расчёты, которые не совпадут с моими.

Северт будет вытаскивать из людей ответы по одному.

Риан, возможно, снова не будет понимать, как со мной разговаривать.

Санна будет учиться не видеть в каждом движении Лиору.

Мираэль продолжит магическую экспертизу.

Каэр…

Я остановилась.

Каэр будет.

Просто будет.

Если я разрешу.

Мне стало страшно от следующей мысли.

Если я не могу вернуться на Землю, значит, Эларис больше не промежуточная станция.

Это моя жизнь.

Не чужая.

Не временная.

Моя.

Вера Соколова умерла на Земле.

Но я не закончилась.

Мне дали второй кусок жизни.

Не справедливый.

Не заслуженный.

Не подарочный.

Полученный через чужую смерть, преступление и магическую случайность.

Но всё равно жизнь.

И я только что всерьёз спрашивала, можно ли разрушить её ради неизвестного шанса умереть ещё раз.

Я закрыла глаза.

Нет.

Надежда на дом была настоящей.

Горе тоже.

Но я не собиралась превращать любовь к прежней жизни в обязанность умереть ради неё.

Мама бы меня убила.

Мысль была настолько точной, что я неожиданно засмеялась сквозь слёзы.

Если бы я каким-то чудом дозвонилась и сказала:

«Мам, есть небольшой шанс вернуться, правда, для этого меня почти наверняка нужно сначала убить, а куда я попаду потом, никто не знает»…

Она бы сначала решила, что я сошла с ума.

Потом сказала бы очень конкретно, что думает о моём плане.

Папа выражался бы короче.

Я прижала ладонь ко рту.

Снова заплакала.

Но теперь иначе.

Не проваливаясь.

Отпуская.

Я не прощалась с родителями.

Не могла.

Я просто впервые признала, что, возможно, больше никогда их не увижу.

Это и было прощание.

Самое неправильное из возможных.

Без них.

Стук в дверь раздался поздно.

Один раз.

Потом тишина.

Я знала, кто.

Не через истинный отклик.

Хотя чувствовала Каэра где-то рядом.

Просто он единственный мог постучать один раз и потом действительно ждать сколько потребуется.

Я не ответила.

Он не постучал снова.

Прошло несколько минут.

Я подошла к двери.

Положила ладонь на ручку.

Не открыла.

– Каэр?

– Да.

Голос из коридора.

– Вы один?

– Да.

Я открыла дверь.

Он стоял в обычной тёмной рубашке и дорожных брюках.

Без оружия на поясе.

Без плаща.

Наверное, был в своих комнатах и пришёл, когда решил, что ждать дальше неправильно.

Он посмотрел на моё лицо.

Ничего не сказал.

Спасибо.

Если бы спросил, плакала ли я, я бы, возможно, закрыла дверь.

– Я просила оставить меня одну.

– Да.

– Вы оставили.

– Да.

– Тогда зачем пришли?

– Принёс воду.

Я посмотрела.

В руке действительно был кувшин.

Стало смешно.

И больно.

– Очень романтично.

– Старался.

Я отступила.

– Войдите.

Каэр вошёл.

Закрыл дверь.

Не запер.

Даже сейчас.

Поставил кувшин на стол.

Рядом чашку.