Битва темных душ - Вероника Фокс

— Ты не помнишь своего детства, — произнёс он. — Потому что его у тебя не было.

Новый удар пришёлся точно в центр купола. Щит застонал, едва заметно прогнувшись, и на миг воздух вокруг него стал вязким, искажённым.

— Что?.. — выдохнула я, шмыгая носом, пытаясь удержать в голове хоть одну мысль среди этого хаоса. — Я… я не понимаю…

— Настоящего детства у тебя не было, потому что я снова и снова оказывался перед тобой вот так, — он обвёл взглядом наш крошечный островок тишины, будто хотел запечатлеть его навсегда. — Сбился со счёта, сколько раз я стоял на этом месте, пытаясь сказать тебе то, что должен был сказать ещё тогда. Сколько раз я выбирал долг перед миром вместо того, чтобы просто быть рядом.

Я смотрела на него, и слова не укладывались в голове. Мама тихо дышала у меня на руках: слабо, прерывисто, каждый вдох давался ей с трудом. Её взгляд был устремлён на меня, в нём читалась просьба: «Не теряйся. Держись».

— Я не понимаю… — повторила я, и в этом шёпоте было не столько непонимание, сколько страх, что, если я пойму, мир окончательно рухнет.

— У Бруно было семь рыцарей с осколками его души. Неужели ты думаешь, что он просто разбил её и запечатал, будто разложил камни по сундукам? — голос Одрема звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, будто каждое слово он вынимал из себя с усилием.

— А как это, по-твоему, выглядит? — прошипела я в ответ, резко утирая слёзы тыльной стороной ладони, словно стыдясь этой слабости.

— Все эти осколки — из разных временных измерений. Агнес, Леонардо, Марк… и другие. Каждый осколок существовал на своей временной линии, пока Бруно не забирал его.

В этот миг очередной разряд молнии ударил в купол. Щит отозвался протяжным, скрежещущим звуком, по его поверхности пробежала сеть тонких трещин, похожих на вены. Воздух за пределами щита исказился, поплыл, как над раскалённым камнем.

— Но как? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от попыток уложить эти слова в единую картину.

— Потому что это был не Бруно, моя дорогая Аврора, — тихо, но твёрдо произнёс Одрем. — Это Юрун им руководила. Он умирал и воскресал в каждой временной нити, снова и снова, пока мы, Хранители времени, не поняли, как её остановить.

Его слова казались полнейшей чушью, нелепой мозаикой, собранной из чужих страхов и легенд. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и ярости, я чувствовала: в этом безумии есть доля правды.

— Ты никогда не задавалась вопросом, почему твои союзники всегда что-то недоговаривают? Почему каждый из них смотрит на тебя так, будто знает финал раньше тебя?

— Ты слишком поздно решил посеять зерно сомнений, отец, — бросила я, и в этих словах мне показалось, прозвучала не только горечь, но и отчаяние человека, которому некуда отступать.

— Я надеюсь, что именно в этом временном отрезке тебе удастся одолеть Юрун, — продолжил он, не сводя с меня взгляда.

— Хватит говорить загадками! — выкрикнула я, давясь слезами, которые снова подступали, обжигая горло. — Просто скажи прямо!

Одрем едва заметно склонил голову, будто принимая этот крик как должное.

— Каждый раз, когда ты добиралась до цели, концовка была разной, — спокойно пояснил он. — В одной линии ты погибала, но не отдавала ей то, что нужно. В другой — становилась такой же, как Юрун. В третьей — забывала, кто ты есть. И каждый раз это была не случайность. Юрун переписывает финал, пока не найдёт тот, где она побеждает. А ты… ты — её главная переменная. Единственный фактор, который она не может просчитать до конца.

Отец медленно обошёл нас, пока я сидела с мамой на руках, пытаясь переварить его слова. Мама тяжело, рвано дышала, и каждый её вдох отдавался во мне болью, будто это я, а не она, умирала с каждым мгновением.

— Ты не задавалась вопросом, почему дреги так верны тебе? — спросил он, не оборачиваясь.

Я моргнула, смахивая слёзы, слушая, как Бруно обрушивает удар за ударом на купол. Грохот стоял непрерывный, вибрация пробегала по телу, но слова отца не складывались в единую картину — они рассыпались, как осколки мозаики, которую я никак не могла собрать.

— Я правда сбился со счёта, сколько раз видел твоё поражение, — продолжил Одрем. — Сбился со счёта, сколько раз повторялся этот цикл — снова и снова, снова и снова. Сколько раз я пытался понять, почему у тебя не получается.

Он повернулся лицом к Бруно как раз в тот миг, когда тот швырнул в купол очередной шар тёмной магии. Удар пришёлся с такой силой, что где-то наверху, в самом центре свода щита, появилась еще одна тонкая трещина. Она медленно поползла в стороны, ветвясь, будто корни дерева, прорастающие сквозь стекло.

Я молчала. Слова отца ложились на сердце тяжёлым, неподъёмным грузом.

— Каждый раз я вмешивался, — продолжил он тише, — старался помочь тебе. Но реальность искажалась, а вместе с ней — и магия времени. Мои вмешательства лишь ускоряли крах. И я никак не мог понять, почему? Пока не увидел одну вещь, которую ты сегодня мне показала.

По моим щекам беспрерывно текли слёзы.

— Настоящая любовь породила божество Ио — магию времени, над которой нет власти, — произнёс Одрем дрожащим голосом… — Ни Юрун, ни Бруно, ни хранители времени, ни кто-либо ещё не может её подчинить.

Я задержала дыхание. В этот миг очередной удар магического шара заставил купол содрогнуться: он затрясся, словно живое существо, которому больно, и трещина наверху стала шире, пуская внутрь тонкие лучи тёмного света.

— И только истинные, чистые намерения смогут положить конец хаосу, — сказал отец, не отрывая взгляда от трещины, будто читал в ней судьбу всего мира.

— Всё, что создано божеством, должно вернуться на круги своя, — он медленно повернулся ко мне и заглянул в глаза.

— Я не понимаю, отец, — прошептала я дрожащим голосом. — Скажи так, как сказал бы своей дочери, а не воину!

Отец подошёл совсем близко и опустился на колени передо мной. Только сейчас, на расстоянии вытянутой руки, я смогла разглядеть его лицо — изрядно уставшее, изборождённое глубокими морщинами, будто каждый прожитый год оставил на нём свой след. Тело матери у меня на руках постепенно обмякало, становилось всё тяжелее, всё неподатливее. Он осторожно дотронулся до её лба.

— Ты была рождена в любви, Аврора. Так же, как и твоя сестра, — произнёс он, и голос его вдруг