Битва темных душ - Вероника Фокс

А в центре, на невысоком пьедестале из того же мрамора, что и пол, покоилась фигура.

Это был бог Отто.

Он лежал на спине, сложив руки на груди. Длинный, до пят, хитон из ткани, что казалась застывшим светом, мягко мерцал, едва заметно пульсируя — будто в нём теплилось собственное дыхание. Лицо бога хранило «печать» долгой жизни: усталость въелась в черты, став такой же неотъемлемой, как морщины у рта и глаз. Белые, словно припорошённые первым снегом, волосы разметались по камню тонкими прядями. Но кожа не была мёртвой или восковой — она выглядела тёплой, живой. Казалось, он не умер, а просто задремал, утомлённый тяжестью всего сотворённого мира — лесов, рек, гор и долин, всей наполнившей землю жизни. Будто создатель, наконец решивший немного отдохнуть.

Я стояла и смотрела на него. Слёзы текли по щекам, но я не утирала их потому что устала и уже не хотела.

Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел.

Из оцепенения меня вырвал звук шагов — тихий, мерный, неторопливый. Он доносился из-за колонн слева, из тени, что здесь сгущалась чуть плотнее остального полумрака.

Сначала проступил силуэт, затем — плечи, и наконец — лицо.

Дариус.

Он вышел к свету. Тёмные волосы были чуть растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой. Его взгляд встретился с моим — и в нём мелькнуло что-то новое. То, что я либо не замечала раньше, либо старательно называла другим словом, обманывая себя.

Он остановился в нескольких шагах. Его глаза скользнули по моему лицу — по мокрым щекам, по дрожащим губам, по глазам, в которых сейчас, наверное, отражалось всё сразу что я пережила недавно.

— Я долго ждал, — произнёс он тихо. В тишине зала его голос прозвучал неожиданно громко. — Очень долго. И наконец-то дождался.

Я смотрела на него, и сердце билось где-то в горле, тяжёлое и неровное.

— Ты лгал мне, — голос сорвался, и я с усилием сглотнула, возвращая себе хоть каплю твёрдости. — Всё это время. Каждое слово, каждый взгляд… всё было ложью. Ты использовал меня!

Он молчал. Просто стоял и смотрел без попыток отвести взгляд.

— Ради чего? — я шагнула к нему, и мрамор отозвался под ногой глухим эхом, будто зал сам подталкивал меня вперёд. — Скажи. Ради чего?

Дариус двинулся навстречу — шаг, ещё один. Он подошёл так близко, что я почувствовала его тепло, и от этого стало тошно. Хуже, чем от предательства: моё тело всё ещё помнило его, тянулось к нему, словно не слышало криков разума.

— Каждый раз, — начал он ровно, но на середине фразы голос дрогнул, — когда я встречал тебя в разных временных отрезках… я любил тебя по-настоящему.

Я хотела перебить, выкрикнуть что-то ядовитое, но он опередил меня.

— Я сбился со счёта, — произнёс он так, будто выдавливал из себя слова, которые годами сжимали горло. — Сбился со счёта, сколько раз видел, как ты умираешь.

Холод ударил изнутри такой резкий, что на мгновение перестало хватать воздуха.

— Ты лжёшь, — выдохнула я. Голос был чужим: хриплым, севшим, будто из меня вынули всё, кроме горечи. — Опять лжёшь.

— У тебя есть полное право меня ненавидеть, — сказал он спокойно.

Я не могла в себе больше держать эту боль.

Кулак врезался ему в грудь. Он даже не шелохнулся. Я ударила снова — и снова. Руки тряслись, слёзы летели в стороны, мир расплывался, превращаясь в мутную пелену, но мне было всё равно.

Пусть стоит. Пусть терпит. Пусть хоть что-то почувствует…

— Ты… не имел… права… — каждый удар отдавался в груди, смешиваясь с горьким пониманием: я была марионеткой в чужой войне богов, у меня не было выбора — и, возможно, никогда не будет. А он знал это. Всё знал и молчал. Вампир, которого я полюбила. И тот, кто предал меня, не моргнув и глазом. — Не имел права… делать это со мной…

Он не отшатнулся. Не попытался удержать мои руки. Просто стоял, принимая каждый удар.

Постепенно ярость начала выгорать, оставляя после себя пустоту — холодную, звенящую. Удары слабели. Кулаки разжимались, пальцы, добела сжатые от напряжения, теперь дрожали не от гнева, а от этой пустоты. И впервые за всё время я увидела в его глазах не спокойствие, а что-то, похожее на боль — такую же настоящую, как моя собственная.

Последний удар — или это уже не удар, а просто рука, бессильно опустившаяся ему на грудь? Я не успела понять. А потом мои руки сами обвили его шею, я прижалась к нему, сползла ниже, уткнулась лицом в его грудь и разрыдалась.

Ревела, как ребёнок: громко, отчаянно, без оглядки, без попытки казаться сильной. Слёзы смывали всё — обиду, ярость, колючую горечь, что копилась внутри. Не осталось ничего, кроме этой боли, которая наконец прорвалась наружу.

Дариус обнял меня. Его руки легли на спину: одна между лопаток, другая мягко накрыла затылок. Он притянул меня ближе, и я почувствовала, как его подбородок лёг мне на макушку, как тёплое, ровное дыхание шевелило волосы.

Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя лишь тяжёлую, опустошающую тишину, он заговорил. Голос был низким, осторожным: будто он боялся, что одно слишком громкое слово разрушит ту хрупкую передышку, что повисла между нами.

— Есть кое-что, чего ты не знаешь, — произнёс он почти шёпотом. — Я — единственный осколок, не тронутый временем. Ни Юрун, ни Бруно об этом не знают.

Я подняла голову. Его лицо оказалось совсем близко — так близко, что я видела каждую тень в его взгляде, каждую напряжённую мышцу, которую он обычно прятал за спокойной маской.

— Что это значит? — прошептала я, и собственный голос показался чужим, ломким.

Он помолчал, подбирая слова, и от этой непривычной осторожности мне стало по-настоящему страшно. Это было так непохоже на него — словно он впервые не знал, как сказать правду.

— Это значит… — он сделал паузу, и тишина в зале стала почти осязаемой, — что так уж вышло: мне суждено погибнуть. Ради равновесия.

Слово «погибнуть» повисло в воздухе, тяжёлое и неизбежное, и в нём вдруг отразилось всё, что мы оба пытались не замечать.

— Нет! — я резко отстранилась, и руки всё ещё дрожали. Сама не понимала: я пытаюсь оттолкнуть его или удержать любой ценой? — Нет. Я не допущу этого.

— Аврора…

— Нет! — голос сорвался в пронзительный крик, и я вздрогнула от собственной силы. — Слышишь меня? Я не позволю! Не дам тебе просто… сдаться!

— Так должно быть, — он произнёс это тихо… — От судьбы не уйти.

— Не